Мико
Шрифт:
— Тогда, конечно, вы помните императора Годайго, который в начале XIV века задумал сломить режим Ходзё. Скоро ему стало ясно, что для этого существует один-единственный способ — надо полностью разгромить “восточных дикарей”, как он их называл.
Однако у него не было ясного плана, да и сам он не был хорошим полководцем. Император не знал, как быть, пока однажды ночью ему не приснилось, будто он находится возле огромной раскидистой сосны, очень древней: под ней сидят три его министра, а с южной стороны разостланы циновки для главы
Внезапно перед Годайго появились двое детей, которые сказали ему, что нигде на земле он не будет в безопасности. Еще они велели ему сесть на некоторое время на место, приготовленное для Правителя.
Когда император проснулся, он понял, что бодисатвы Никко и Гакко явились ему во сне и что сон был вещим. Он долго раздумывал и наконец начертал рядом два иероглифа “юг” и “дерево”, в результате чего получилось “камфарное дерево”.
Тогда он позвал священника и спросил, не знает ли он воина по имени Кусуноки — “камфарное дерево”. Священник ответил, что есть один воин Кусуноки и что живет он в провинции Кавати, на западе.
— Его звали Масасиги Кусуноки, и его родовая линия шла от Татибана-но Мороэ, — сказал Николас. — Император позвал его, он сразу пришел и стал самым верным помощником Годайго. Он командовал войсками в битве на реке Минато в 1333 году, там, где сегодня расположен Кобэ. В конце страшного семичасового сражения он покинул поле битвы и совершил сеппуку в расположенном поблизости доме крестьянина.
— Вы назовете это благородством неудачи, мой друг! — Сато сел на округлую скамью, выдолбленную из камня. — Но такие события, как это, такие мужчины, как Кусуноки, ткут гобелен нашей истории.
Сато наклонился вперед, и ветер распахнул полы его кимоно.
— Линнер-сан, мне снилось прошлой ночью камфарное дерево. Я не видел бодхисатв, но две фигуры, скрытые в тени, были. Не можете ли вы растолковать мне значение этого сна, мой друг?
— Сейчас наступили не лучшие времена, это верно, Сато-сан, — осторожно начал Николас. Сато давал ему долгожданную возможность для откровенности, но не было ли тут ловушки? Он постарался еще раз взвесить ситуацию, прежде чем продолжил: — Мы — я сознательно включаю себя, потому что благодаря объединению я и сам стал частью “кэйрэцу” и, следовательно, частично отвечаю за ее жизнь и преуспевание, — окружены снаружи и изнутри.
Сато кивнул.
— Да. Совершающий у-син и те, кто будет пытаться выведать тайну чипа.
Николас помолчал. Не совсем, конечно. Но сейчас есть серьезные бреши, которые действительно угрожают нашему объединению и стабильности “кэйрэцу”.
Заметив, что Николас не сказал вашего “кэйрэцу”, Сато спросил:
— Вы, должно быть, имеете какие-то сведения, полученные в вашем недолгом путешествии в Америку?
— Да! — Николас кивнул. — Короче говоря, Сато-сан, внутри “кэйрэцу” есть мухон-нин — шпион.
Сато затих. Его глаза сделались стальными, потеряв рассеянный алкогольный блеск.
— На кого же из конкурентов
— Ни на одного из них, — ответил Николас. — Он работает на... КГБ.
Впервые за весь вечер игра эмоций явственно отразилась на широком японском лице. Сато смертельно побледнел. Его руки задрожали так сильно, что ему пришлось сцепить пальцы, чтобы унять дрожь.
— Русские... — сдавленно прошептал он. Но сколько оттенков чувств было в этом шепоте. — Понятно... Русские хотят заполучить прототип микросхемы.
— К тому же... — Николас приблизил свое лицо к Сато. — Возможно, им нужно что-то еще.
Сато-сан пожал плечами.
— Что же?
Николас весь напрягся.
— Кусуноки был верноподданный. Я — тоже. Император поручил ему великое дело, и он выполнил его беспрекословно. — Николас открывал торг. Он не собирался выкладывать всю информацию, не получив нужных ему гарантий. — У-син — вопрос жизни и смерти. И, как вы сказали, Сато-сан, жизнь хороша. Я тоже не хочу, чтобы вы покинули ее преждевременно.
Он повернулся к деревянному футляру, который принес с собой. Отстегнув три застежки, он открыл его и достал дай-катана, свое величайшее сокровище, выкованное почти два века назад. Он был тридцати дюймов в длину.
Когда Сато увидел, что было внутри ящика, его глаза широко открылись, бесконтрольно перебегая с черного лака ножен на лицо Николаса. Некоторое время он молчал. Потом встал на колени перед Николасом и низко ему поклонился, коснувшись лбом земли.
Николас ответил подобающим случаю жестом.
— Мой отец назвал этот клинок “иссёгай” — “вся жизнь”. В нем, как вы знаете, душа самурая.
Николас бережно вынул клинок из ножен и положил его между собой и Сато.
— Мое “ками” находится здесь, Сато-сан. — Излишне было говорить этому человеку, зачем он привез дай-катана обратно в Японию. Конечно, не для того, чтобы показать его, а для того, чтобы пустить в ход. — И пока у-син остается вопросом жизни и смерти, объединение между нашими кобунами очень важно. Я прошу вас...
— Только и слышишь — объединение! Объединение! — взорвался Сато. — Я больше не хочу разговоров об этом объединении. Я дал вам слово, что, как только Нанги-сан вернется из Гонконга, объединение немедленно будет проведено, согласно ранее выработанному соглашению.
Николас на миг остолбенел, забыв, что надо сказать еще. Он приготовился к спорам, а не к капитуляции.
— Значит, это уже решено? — Во рту у Николаса вдруг пересохло. — Не только на словах, но и на деле?
Сато без колебаний протянул правую руку, Николас — левую, поскольку именно она оказалась свободной, и они скрепили этим рукопожатием договоренность. Потом положили свои сплетенные ладони на клинок, и Николас разъединил их.
Чуть помедлив, Сато спросил:
— Вы собирались сказать мне, что, кроме чипа, может интересовать агента КГБ. Или это только ничем не обоснованное предположение?