Минер
Шрифт:
Был у нас на побережье свой персональный Разведчик. Тип во всех отношениях оригинальный. Казалось бы, сама должность обязывает человека быть сдержанным, внимательным, суровым, мужественным и т. д., то есть обладать всеми теми качествами, о которых грезят девчонки и которым завидуют мальчишки. У этого же были вечно сияющие глаза и такая радостная улыбка на губах, что думалось, в каждом новом встречном человеке вдруг узнает брата — сейчас кинется обнимать. Если добавить к этому, что язык у него был подвешен настолько свободно, что перещеголять его не могли даже радарщики, то вот вам и весь законченный портрет массовика-затейника. В этом отношении,
С первых же встреч мы уже знали, что за последние два года войны он в качестве радиста-десантника несколько раз побывал в фашистском тылу, участвовал в уничтожении опытного образца немецкого бомбардировщика, прозванного почему-то «Пиковой дамой», а затем шесть месяцев пролежал почти без движения в снегу на скале, буквально в пяти-шести метрах от одного из немецких аэродромов, имея при себе четырехмесячный запас провизии, спальный мешок и рацию. За эти шесть месяцев он не произнес ни одного слова (потому и наверстывал, наверное, теперь) — лишь условными, короче секунды радиограммами сообщал, когда и сколько самолетов взлетело с аэродрома, когда и сколько приземлилось. Подобных историй в запасе у него была куча, так что мы однажды направили даже верным ребятам в Город тайный запрос: разузнать как-нибудь о прошлом Разведчика. К сожалению, факты подтвердились: и «Пиковую даму» он подрывал, и в снегу около подземного немецкого аэродрома загорал шесть месяцев…
Портрет нашего персонального Разведчика будет не полным, если не рассказать о его трубке.
Вам доводилось видеть полулитровую стеклянную баночку с алюминиевой крышкой? Так вот представьте себе эту баночку глиняной, а крышку — серебряной, прилепите сбоку к баночке длинный, изогнутый мундштук — и вы получите точное представление о трубке, которую не выпускал изо рта Разведчик. Мы попытались подсчитать, сколько драгоценного тепла источается при этом в пространство, и ужаснулись. Чтобы энергия использовалась рациональней, мы хотели было в то время, когда он курит, жарить на серебряной крышке рябчиков. Но он почему-то не согласился и даже обозвал нас пустоголовыми. Такая уж была у него любовь к этому инструменту.
Принадлежа всему нашему побережью, он был странствующим Разведчиком. И появлялся на точке и исчезал согласно какому-то одному ему ведомому расписанию.
Приезд его был своего рода событием для батареи.
Днем он о чем-то толковал с Майором, а к вечеру все собирались в матросском кубрике, уверенные, что Разведчик не улизнет от нас без очередной беседы. Хотя ни беседами, ни лекциями выступления его назвать нельзя. Безо всякого плана и тезисов он по нескольку часов подряд рассказывал нам о шпионах. При этом ни разу не был уличен в повторении. Все случаи шпионажа, известные ему, не уместились бы в сотни томов «Библиотеки военных приключений». А если учесть уже сказанное о его способностях работать языком, можно представить, какими подробностями изобиловали эти истории.
Судя по разнообразию форм, в которые маскировались лазутчики, Старший Лейтенант заключил, что шпион может явиться даже «под маской крокодила».
После одной из таких бесед (надо отдать должное Разведчику — они были интереснее любой книжки из той самой «Библиотеки»), когда мы уже собирались отойти ко сну, Старший Лейтенант со свойственной ему серьезностью вертопраха неожиданно
— Разведчик, у меня к вам требование. Надо прощупать одного субъекта: имеет привычку толковать по ночам, когда все спят, о загранице. Фамилию и звание я вам скажу наедине. Если это не резидент, то уж связной наверняка. Раньше я еще сомневался, после ваших рассказов не сомневаюсь.
Разведчик приподнялся в постели. Трубка его оглушительно, с хрипотцой заклокотала, что значило — Разведчик думает.
Мыслей его разгадать не удалось, но на другой день он, вопреки обыкновению, пригласил всех на вторую беседу… и закатил нам нуднейшую двухчасовую лекцию о том, какие замечательнейшие, расчудесные, распрекрасные люди служат на Н-ной точке за Полярным кругом.
Вы представляете? Фамилий, дьявол, не называл. Но ведь нам-то наши биографии были назубок известны! И это он — при матросах! (А мы готовились вылавливать очередного агента, уши развесили.)
Не знаю, чем бы закончился для него этот подлый обман. Ярость наша достигла кульминации, когда объявили учебную тревогу.
Двоим самым крепким из нас удалось на десять минут освободиться от учений, и мы отволокли несчастного лектора к пирсу, где ненадолго остановился катер пожарников (в соответствии с какими-то своими тренировками).
Подопечный наш кричал, что лекцию он приготовил по нашему же заказу, требовал дать ему хоть банку паштета на дорогу, но мы сдали его с рук на руки пожарникам и проследили еще, чтобы он не выпрыгнул где-нибудь, пока катер идет вдоль берега.
В последующем он уже не отступал от своего постоянного репертуара. А матросы, слава богу, так и не догадались, почему лекция осталась без окончания.
Я прервал свой рассказ ради того, чтобы познакомить вас с Разведчиком, потому что он, как «Летучий голландец», мелькнет еще на нашем горизонте.
Второй день праздников подходил к концу.
Поднялся я первым, ушел из кубрика, когда все еще спали, и долго торчал на батарее. Тщательнейшим образом раз десять проверил аппаратуру, хотя особой необходимости в этом и не было. Аппаратура работала безотказно. Я просто заставлял себя что-нибудь делать. Мое рвение могло, однако, вызвать любопытство, и, раздумывая над тем, что бы еще предпринять сегодня, я впервые по-настоящему понял Майора.
Небо к этому времени очистилось, и звездный свет, и отблески далеких сияний, отраженные заснеженными склонами, делали воздух прозрачным. И словно бы текучим даже.
Я зашел к Майору и попросил разрешения сходить в сопки.
Он предупредил, чтобы недалеко.
А мне хотелось побыть одному.
Я взял свою давно забытую двустволку, лыжи и, вопреки указанию, ушел километра за три от нашего хозяйства, с таким расчетом, чтобы только не прозевать сигналы фанфары, если неожиданно объявят тревогу. В таком чистом воздухе их слышно, на три-четыре километра вокруг.
Разыскал удобное место возле поросшей чахлыми сосенками сопки, воткнул лыжи в снег, рядом положил ружье, потом наломал веток и разжег костер.
Я сидел и курил, привалившись к отвесному камню спиной.
Ночь была такая, знаете… серебряная. С голубинкой. И в этой вот серебряной с голубинкой ночи таяли искры моего костра.
Искра, когда поднимается вверх, делается меньше, меньше и на долю секунды становится звездой. Вторгается в какое-нибудь давно продуманное созвездие, потом гаснет. Но вслед за ней тут же появляется новая звезда…