Минометчики

Дягилев Алексей

Цель давно уже на мушке, поэтому спускаю курок… С задержкой на полсекунды, раздаётся залп карабинов и автоматных очередей. Когда передёргиваю затвор, целей уже не наблюдаю. По крайней мере, стоящих. По лежачим стрелять не решаюсь, может этому «сукину сыну» повезло, и он остался жив. Как говорил товарищ Рузвельт. «Это — сукин сын, но это наш сукин сын.» Вот и Махмуд наш…

— Рафик, ты живой там? — Кричу я, когда затихла стрельба.

— Вроде. — Раздаётся слабый голос из толпы трупов.

— Ползи сюда, маймул членоголовый.

— Погоди командира, я тут долги отдам. — Между тем, услышав стрельбу у себя на фланге, немцы справа от нас зашевелились, и начали чаще запускать ракеты в сторону болота, но

пока не стреляли.

— Всё командира, можно за трофеем идти. — Через пять минут поднимается во весь рост Махмуд. Втроём с Кешкой и Макаром подходим на место ледового побоища. Да уж, маньяк, он и в Африке маньяк. У всех жмуров было перепилено горло, и только одному на носилках, штык был, гуманно воткнут в грудь. Причём Рафик проконтролировал все тушки, независимо от того, убит был зольдат или ранен.

— Плохой у немца кинжала, тупой совсем. Долго резать пришлось. — Сверкая одним глазом, говорит этот мясник. Да, досталось бедолаге, один глаз заплыл, губы разбиты, пустая голова в крови. Да и из одежды только ватник и галифе. Ноги обуты в портянки, рукавиц и шапки тоже нет.

— Ты это, товарищ Рафиков, оденься уже, простудишься. — Говорю я, потроша жмуров и доставая у них из карманов зольдбухи. Шинели и шапки советского образца, были надеты поверх немецких мундиров, так что все сомнения относительно принадлежности трупов, отпали.

С тушек забрали всю снарягу, вооружение, а также советскую форму. Только Махмуд с одного из гансов стягивал видимо свои ватные штаны, всю остальную «одёжу» он забрал с тела офицера, который лежал на носилках. Из нескольких шинелей делаем узлы, скидав туда, не разбирая всё, что добыли, высвистываю своих и отправляем всё на «большую» землю. По нескольку карабинов и пулемёт, несём, закинув на плечи. С переноской трофеев лыжбатовцы нам помогли, поэтому отойдя от «места преступления» подальше в лес, делим по-братски хабар и возвращаемся. Оружием мужики не заинтересовались, за исключением короткоствола, поэтому пару люгеров отдаём им, один оставляем себе. Также пополам делим и десяток ранцев.

— А нам за это ничего не будет? — Спрашивает командир отделения, просмотрев содержимое одного «рюкзака».

— За что?

— Мы вроде как мародёрством занимаемся.

— А вы не говорите никому, будут спрашивать, скажете, что случайно нашли, валялось в лесу. А вообще-то это трофеи.

— Тогда бы нам это, товарищ сержант, — замялся комод, но преодолев смущение, продолжил. — Котелков бы ещё трофейных и фляг. А то едим из одного на двоих.

— Ясно всё с вами. Давно воюете?

— Со вчерашнего дня. В том смысле, что первый бой у батальона вчера был.

— И откуда вы?

— Наше отделение в основном с Урала.

— Земляки значит. Ладно, поможем вашему горю. — Перетряхнув содержимое, отдаём мужикам всю найденную посуду и идём к своим.

— Товарищ старший лейтенант, — рапортует командир отделения автоматчиков. — Ваше приказание выполнено, враг уничтожен. Потерь нет.

— Молодцы! — отвечает ротный. — Сколько хоть набили?

— Девять солдат и один офицер.

— Не врёшь?

— Вот, возьмите, товарищ старший лейтенант. — Передаю я командиру лыжной роты половину зольтбухов.

— А это что? — спрашивает он.

— Документы уничтоженных солдат противника, для отчёта, о совместно проведённой операции.

— Силён ты брат в военной терминологии.

— Ну, так не первый год в кадрах, да и воюем с июля.

— А мне сказали, что дивизия ополченческая.

— Была когда-то, а сколько тех ополченцев после последних боёв осталось, можно только по пальцам пересчитать.

— Понятно всё. Ну, бывай сержант.

— И вам счастливо оставаться, товарищ старший лейтенант.

Вернув лыжи, выходим на дорогу и возвращаемся на батарею, нагруженные поклажей как лошади Пржевальского.

Оружием мы затарились, а вот патронов с гранатами практически нет. Но это-то как раз не проблема, надо только вдумчиво пошарить по обозам, брошенным противником, и найдём всё, что нам нужно. По пути я размышлял о вреде пьянства и алкоголизма, а ещё думал, что дуракам и пьяницам везёт. Было бы у фрицев побольше боеприпасов, могли и уничтожить батарею, а уж нас-то и подавно заколоть штыками во сне. Так что нужно с пристрастием допросить Махмуда, да и с караулом что-то решать, а то расслабились, обмыли победу, думая, что разок дали фрицам по зубам, а на этом и война кончилась. Оказалось, что ничего ещё не кончилось, гансы отошли, но не убежали, причём отошли на заранее подготовленные позиции. Это мы отбились каким-то чудом, хотя даже если соотношение потерь было один к одному, всё равно оно было в нашу пользу. Противник в принципе прорвал нашу оборону, расстояние между поредевшими полками составляло километров пять, и чтобы перекрыть его, у нас уже не было никаких войск. Хотя какими поредевшими? Считай вдребезги разбитыми полками. Но и у фрицев дела обстояли не лучшим образом, резервов у них не осталось. Поэтому и развить наступление в этом направлении, было нечем. Перемололи мы их в лесах под Могутово и Савеловкой. Сами конечно тоже неплохо перемололись, но задачу свою выполнили, враг увяз в нашей обороне, как муха в паутине. Плохо только то, что прихлопнуть его не удалось, и крови он у нас ещё попьёт. Долбодятлов в командовании ещё очень много, которые считают, что лучше тупо атаковать грудью на пулемёты, чем сесть и подумать, — а нахрена это нужно? Целый месяц пытались сбросить фрицев с плацдармов, понапрасну гробя людей в бесполезных атаках. Как в нашем полку, так и в соседнем. Не обеспечивая даже редкие успехи, резервами для их закрепления, надеясь как всегда на авось. А то, что после захвата объекта, людей в ротах не оставалось даже для его обороны, никого не волновало. Может, конечно, и волновало, только взять их уже было негде. Батальоны несли потери, получали подкрепления, а потом опять бились лбом по неприступной обороне. А эти ночные вылазки во исполнение приказа ставки, «поджигать дома»? Почти каждую ночь, группы охотников по десять-двенадцать человек, пытались проникнуть за линию фронта и что-нибудь поджечь. Нарывались на боевое охранение противника, несли потери, отходили с нулевым результатом и повторяли всё вновь, зачастую в одном и том же месте. Приказ получен, и доклады о его выполнении требовали каждый день.

Ещё меня глодала одна мысль о том, что зря я всё это затеял, не пустив батарею на старые позиции и дезинформировав командира. Может ну его в баню этот курорт на свежем воздухе!.. Хотя погодим, разминирование провести недолго, только таблички убрать. Будет день, будет пища. За размышлениями я даже не заметил, как мы дошкандыбали до места. Разгрузились и приступили к допросу подозреваемого. Я был «добрым» следователем, лейтенант злым и не выспавшимся. Можно было конечно достать ящик с зипом, и приготовить для «допроса третьей степени» необходимые инструменты: молоток, плоскогубцы, экстрактор… Но мы же не «кровавая гебня», поэтому просто обошлись добрым словом и пистолетом.

— Рассказывай гражданин Рафиков. Как ты в плен сдался? Как Родину предал, товарищей своих боевых. — Поигрывая наганом, спрашивает Пучков.

— Я не… Я не… Я не предавал… — заикаясь, выдавливает из себя Махмуд.

— Говори падлюка! Гук всё знает! Гук всё про тебя рассказал. — Несу я всякую околесицу из советских кинофильмов, пытаясь выбить подозреваемого из колеи. — Признавайся! Колоски с колхозных полей воровал? По глазам вижу, что воровал.

— Так голодно было.

— Все голодали, не ты один. По тебе уже и так десятерик плачет, а ещё «измена Родине». Зачем тушёнку втихаря в одну харю хомячил?