Минус
Шрифт:
– Кто там?
– Это Роман, сосед. Я на секунду!
Щелкнул замок, дверь приоткрылась. Лена смотрит из светлой щели.
– Извини, пожалуйста... Можно?
И я почти насильно вхожу в ее комнату. Лена отступает, медленно, рывками, будто ее кто-то толкает. Она одновременно и пытается сопротивляться вторжению, и увлекает меня дальше, дальше от двери...
– Слышу, мебель двигаешь... Может, помочь, - бормочу я, - все равно без дела... как раз...
Тыкаюсь взглядом в ее лицо, шею, волосы, складку между грудей в разрезе халата. А она уставилась куда-то мне в лоб.
– До работы... до работы еще далеко... Давай, что тяжелое... Сколько рядом живем, а все не... Лена, давай...
Я готовлюсь ее обнять; я заметил - половина кровати завалена тряпками, а половина свободна. Наконец-то я сорвался с цепи, взлетел. Меня не остановишь.
Она продолжает пятиться.
– Нет...
– Но не кричит, а просит так покорно и безнадежно, что я буду последний кретин, если послушаюсь.
Хватаю ее, прижимаю к себе. Почти бью ее лицо своим. Не чувствую ни губ, ни щек, и у меня словно бы исчезли губы, остались лишь кости челюстей, зубы.
– Подожди, подожди...
– Она отводит лицо, прячется, подставляя мне уши и скулы; она хочет вырваться, но как-то несмело, как бы сомневаясь, заставляя себя.
Опрокинул ее на кровать. Сетка устало заскрипела, приняв нашу тяжесть. Подо мной мягкое тело, теплое и дрожащее. Такое живое. Я скорее трогаю все, глажу, щупаю, мну, мои руки тоже дрожат, ледяные пальцы обжигаются жаром чужой кожи.
– Пожалуйста...
Ее глаза зажмурены, веки в мелких морщинках, руки - на моей груди. Она может меня толкнуть, пихнуть ногами, но почему-то не делает этого. Она сжалась и ждет... Расстегиваю халат, одна пуговица оторвалась, я пару драгоценных секунд смотрю на этот голубой кружок с дырками, не зная, что с ним делать, потом, опомнившись, бросаю на пол... Нужно что-то говорить, продолжать успокаивать. Нет, слова исчезли, осталось только сопение, правдивое, искреннее, природой данное сопение одного существа, овладевающего другим...
Ее мягкая, сыроватая теплота засасывает, я весь погружаюсь в нее. Время растягивается и замирает; я в огромной воронке, я, как безвольная щепка, вращаюсь быстрей, быстрей, желая лишь одного - нырнуть в центр, в самый центр этого водоворота и сгореть в счастье. Сгореть, захлебнуться, взорваться - мне все равно.
– Нет, постой! Подожди!..
– Лена очнулась, завозилась подо мной; ее лицо где-то сбоку, я вижу лишь ухо, затем скошенный на меня, умоляющий левый глаз.
– Не надо... не кончай туда...
– Тихо, молчи, - пытаюсь вернуться, ищу ее губы, хочу, чтоб они снова втянули меня, но теперь они расплылись, стали мертвыми и безвкусными.
– Не кончай в меня, слышишь?!
И там, внизу, там сжимается, грубеет, там теперь сухо, шершаво.
– Пожалуйста, не в меня, на живот...
Я уже - только я. Кто-то сильный и непобедимый исчез, его будто и не было. Руки, ноги, спина налились привычной тяжестью, ломотой... Сползаю с женщины, с ее безразличного теперь, окаменевшего тела; заглядываю себе между ног. Там маленький, обмякший отросток. Прячу его под плавки, поверх плавок натягиваю джинсы.
– Что?
– как бы даже удивляется
Оборачиваюсь. Она лежит на спине, полы халата разбросаны. Бело-желтая кожа, жирноватое, помятое туловище... Теперь мне надо скорее к Лехе и Павлику, у них, наверно, еще осталось немного... Теперь я понял, что все намного проще или наоборот - сложно до непостижимости. Я шагнул к двери. Лена схватила меня за руку.
– Подожди!
– А?
– сутулюсь испуганно.
– Подожди, не уходи, - застегивая халат, Лена подходит к столу.
На столе бутылка, сковорода с картошкой, капуста. Слегка бодрею, сумел даже хмыкнуть:
– Одна пьешь?
– Садись!
– Она куда-то торопится, рывком наливает мне стопку до самого верха.
– Пей.
– А ты?
– И я, и я!..
Выпили. Я закусил вкусной, с чесноком картошкой, а Лена ударилась в слезы. Я знаю, как она плачет, много раз слышал из-за стены во время ее с муженьком скандалов. Она делает это визгливо, на полную громкость, давится хрипами и словами. И сейчас, хоть мужа и нет рядом, нет никакого скандала, она плачет так же. Рыдает, задыхается, пытается говорить:
– Да, пусть... пью, да и что... Столько... столько терпела... думала... Пусть... Что он... что он со мной... сделал...
– Ну, успокойся, - морщусь, - перестань.
– Не-ет, подожди... мне некому больше... Пожалуйста-а!
Обычная сцена. Малоприятная, но обычная. И потому я окончательно вернулся в нормальное состояние. Уже сам наполняю стопки, без церемоний осушаю свою. Лена рыдает, задыхается, выдавливает сквозь спазмы слова, а я рассматриваю беспорядок в комнате, попытки произвести ремонт.
– Он же так... так надо мной издевался... Н-ни... ни дня спокойно... Какая же это... жизнь какая же... У Сережи нервы от этого... он все понимает, видит... А я, что со мной...
– Н-да, - киваю понимающе, - тяжело.
– Вот!
– Лена показывает плечо, - вот что он... Видишь?
– Чуть ниже ключицы круглый, бугорком, шрамик.
– Это он - отверткой!
– У-у. Выпей, Лен.
Она схватила стопку, опрокинула в рот. Захлебнулась, закашлялась, я похлопал ее по спине.
– Заешь, успокойся.
– П-пошла в магазин, - кое-как притушив рыдания, стала она рассказывать, а Сережа с ним... Попала в очередь... дешевый фарш... задержалась... А Сережа капризничал... Возвращаюсь, а он: "Где шлялась, тварь!". И - отверткой... И трезвый же был... а пьяный когда... О-о-ах-ха-хах!..
Снова рыдания, спазмы, слова. Надоело, я поднимаюсь.
– Ладно, Лен, я пойду. Пора уже. Извини, ладно?
10
Появился сегодня в театре рано, часов в одиннадцать, сразу с автобуса от родителей. Убрал сумку в кандейку, устроился на диване в брехаловке... Вчера был трудный денек - заготавливали дрова, прочищая в лесу противопожарные полосы. Загрузили с верхом кузов Захара, но на обратном пути попали в болоти'нку и забуксовали. Пришлось разгружать машину, забивать под колеса ветки и жерди. Домой вернулись, короче, в десять вечера, скидали бревна возле дровяника и попадали спать... Сейчас тело свинцовое, рук не поднять. Кажется, и с самой легонькой декорацией вряд ли справлюсь...