Минус

Сенчин Роман Валерьевич

Храпченко, наш штатный хохмач, спускает его на землю:

– Медведи не дадут. Отбиваться от них каждую ночь - слишком активный отдых получится.

– Да неужели здесь медведи?
– не верит Круглова.
– Дорога ведь рядом...

– Вы что, голуба, не помните, как в восемьдесят пятом медведь через весь Минусинск прошел?

Режиссер Дубравин нервным голосом объявляет:

– Господа, пора, пора ехать! И так на два часа позже отправились. Заходите, пожалуйста!
– И, затоптав в заснеженный гравий сигарету, первым лезет в автобус.

Главная тема сегодняшних разговоров - исчезновение парикмахерши Оксаны. Никто ничего наверняка, конечно, не знает, зато

догадок и слухов хоть отбавляй. Некоторые и полную ахинею несут, что, дескать, грохнула Ксюха своего сожителя (то есть - Павлика).

– Грохнуть не грохнула, но что-то устроила, - бормочет сидящий рядом Вадим.
– Что, ты там говорил, в общаге было? Слышь, Ромыч?

– Уже же рассказывал, - отзываюсь лениво и все-таки с каким-то удовольствием, таинственным шепотком, повторяю: - Шел по коридору вчера, гляжу, а у нее ментов полная комната. Все перерыто, выносят пакеты, мешочки какие-то... У нее парень по траве прибивался, может, за это...

– Н-да-а...
– Вадим наклоняется ближе и шепчет мне в самое ухо: - Эта непонятка может наш план с главбухшей сорвать!

– Почему?

– Черт его знает, кажется так... Но уж на пользу хоть как не пойдет.

– Наверно, - бормочу, - скорей всего...

– Кстати, ты сколько денег имеешь?

– Нисколько. Откуда?

– Ни фига себе!
– Бригадир изумился и повернулся к Андрюне: - Дрюнь, бабло есть?

– Рублей тридцать, не больше.

– Да-а, кисловатая, чую, поездочка получается. Что прикажете делать?.. Тут он вспоминает о новичке: - Слышь, Игорек, у тебя-то с финансами как?

Игорек, худощавый, словно бы чем-то напуганный подросток, говорит уклончиво:

– Немножко есть, на всякий пожарный.

– Нет, ты не думай, я так... Просто отметить же надо твое вхождение в коллектив. С гастролей начинать - хороший знак! Обмыть, как положено, - Вадим подмигивает пареньку.- Вечером пойдем на берег Енисея-батюшки, костерок запалим... Знаешь, какой здесь Енисей? У, зверь просто! Посидим, пообщаемся, хлебец пожарим на живом огне...

– Кончай раздражать, Вадимыч!
– Андрюня аппетитно причмокнул, погладил здоровенной ладонью живот, - а то сорвусь до спектакля.

То, что говорил Вадим про бережок и костерчик, в жизнь не воплотилось. Все три дня были забиты до отказа делами, да и с погодой не ладилось.

Давали по два спектакля в день. Утром - сказки, а вечером - взрослые. Декораций везде прилично, и таскать их приходилось из "ЗИЛа" во Дворец культуры метров за двести, так как вокруг Дворца парк, а подъезда нормального не предусмотрено. Уж и поматерились мы, само собой...

И все три дня нас упорно грузил директор Дворца, полный, краснорожий дядька лет пятидесяти. Приходил в курилку, где мы, монтировщики, коротали время, пока актеры на сцене, и заводил шарманку:

– Невеселая, ох, невеселая жизнь здесь, ребятки. Верили все, надеялись, а теперь - кончилось. Надежда, она самое большое зло, главная глупость. Не было б ее, можно б дела еще было наладить. Переехать, пока силенки имелись, в нормальном месте устроиться... Надеялись. Донадеялись. Э-эх-хе...

И мы терпеливо и тупо слушали этого человека в некогда дорогом, теперь же потертом, заношенном костюме, в нелепом цветастом галстуке на груди; вид у него то ли болеющего с похмелюги, то ли жутко уставшего. Глаза с полопавшимися сосудами кажутся незрячими, лицо тоже сплошь в красноватой паутине жилок, губы тонкие, бледные, на горле клочки недобритой щетины.

Сидит, курит одну за другой сигареты "Опал", говорит, будто бредит:

– Надежда - великое зло, она, она людей губит. Еще у Фауста мудро сказано: "Кляну терпение глупца!".

Как, а? Правильные, золотые слова...
– Он вытряхивает из пачки очередную сигарету, прислушивается к искусственным голосам актеров, качает головой.
– Вот, опять зал битком. Думаете, от хорошей жизни это? Альтернатива у людей есть на сегодняшний вечер? О-ох, нету у людей никаких альтернатив. Пустота, пустота... Книжный магазин голый стоит, даже детективы нам не везут. Телевизор? Первый канал только нормально и ловится... А что там увидишь? Боевики, сериалы? Не умеем их переваривать, не научились... Как в закупоренной банке. Ох, ребятки, ребятки, спасибо вам, что приехали, не дали вконец задохнуться. Хоть кто-то...

Вадим шепчет мне:

– Может, его на пару батлов попробовать развести? После спектакля посидим, расслабимся.

– Да вряд ли, - шепчу в ответ, - вряд ли он пьет, а если пьет, то один.

– Хм... вполне возможно, слушай.

– Самое страшное, парни, что детей мы своих губим. Ведь они нас презирают уже, смеются над нами.
– Директор бросает оплавленный фильтр "опалины", достает новую сигарету, смотрит на нее, словно вспоминая, каким концом сунуть в рот.
– И не только смеются, не молчаливо отнюдь презирают, а в открытую говорят: "Дурак, зачем из Москвы уехал, чего тебе там не жилось? О нас подумал, как нам здесь будет? Понятно, говорят, дело нехитрое - собрал рюкзак и рванул черт знает куда, а нам что делать в этой дыре?" - Директор обводит нас кровянистыми глазами, закуривает.
– Вот так... Да разве мы подумать могли!.. Ехали сюда-то, чтоб свой, настоящий город построить, где люди настоящие, без осадка, без вековой копоти чтоб... Чтоб счастливо жить! С нуля, зато - чисто. Понимаете, да?
– Он кивает на Вадима.
– Ты-то вот взрослый парень, ты еще помнишь наверняка, как твои старшие братья ехали на БАМ, на Ямал, сюда вот. Тогда ж так об этом кричали, каждый день сводки со строек, как с боевых действий шли... О-ох, а теперь... Пустота и горький осадок. Кхе-кхе, в осадок мы выпали! А?.. Вот перед детьми стыдно... Обманули мы их. И правильно, правильно презирают, правильно денег просят, чтобы уехать. Пускай... Поколение наше выдохлось, нету больше саяногорцев, жизнелюбивого, гордого племени. Ходим, работаем, как военнопленные... У нас же, ребятки, у нас, - понизив голос почти зашипел директор, - у нас свой маньяк появился. Да, да! Слышали? Нападает вечерами на беременных женщин, пинает в живот... Неужели не слышали? Во всех газетах статьи, сообщения были, на всю Россию прославились...

– Я читал во "Власти труда", - произносит с испугом и интересом молодой Игорек.

– Во, во! И в "Известиях" было, и в "Комсомолке"... а разве тогда мы могли об этом подумать? Мы ж о таком светлом мечтали...

Из-за двери, за которой сцена и зрительный зал, как взрыв - резко и оглушительно - аплодисменты. Долго-долго, не ослабевая, не находя единого ритма, а вразнобой, торопливо ладонь о ладонь. Искренне. Затем топот актеров, спешащих в гримерки на отдых и перекур перед вторым актом. Мы же идем на сцену - теперь наша очередь поработать.

Оглядываюсь. Директор с отвращением закуривает десятую за полчаса сигарету, трет, словно бы хочет выдавить, свои красные, измученные глаза...

Поселили нас в единственной, но классной гостинице - узкой двенадцатиэтажной башне из стекла и бетона, - совсем как где-нибудь в Сочах. Комнаты отвели по просьбе актеров на третьем этаже, так как многие боялись, что давно не обитаемое, непривычно высокое здание рухнет; лучше уж в таком случае быть поближе к земле.

Вадим, Андрюня и я заняли трехместный номер, а бедному Игорьку досталось жить с Лялиным и Храпченко.