Мирка
Шрифт:
Майкл открыл дверь. С порога швырнул учебники на низкую скамейку.
Михал Барта вдохнул знакомый запах натертого паркета, черного кофе, запах лекарств, который приносила из больницы мама Михала. Старый фильм продолжался: Мачек стоял в этой прихожей, жадно вдыхал ее запахи и сжимал руку Майкла. Они прощались, и оба думали о большой дружбе мужчин, оба хотели сказать что-то торжественное, но знали: молчание мужчин красноречивее любых слов. И так в полутьме прихожей, окруженные сложными запахами дома, они сжимали друг другу руки, и мечты о великих подвигах опережали их время почти
Майкл быстро вытащил из ниши с занавеской коляску, куклу, еще одну куклу, большого медведя. Все, чем его сестра уже давно не играет, но с чем ни за что на свете не хочет расстаться. Он торжественно ввез это имущество в кухню.
— Андулька, посмотри, какая красивая коляска! Играй, Андулька!
Девочка внимательно осмотрела коляску, трижды обошла ее, с интересом приподняла одеяло и подушку и только потом дотронулась до никелированной ручки. Посмотрела и на остальные игрушки и, очевидно, решила, что они сказочно прекрасны. Она тут же забыла о львах и мороженом. Кукле с закрывающимися глазами она приказала:
— Теперь спать нельзя, Петролейка, раз мы здесь.
Мак признательно подмигнул Майклу: «Да, дружище, ты с детьми умеешь ладить лучше меня».
Они прошли в комнату, но, на всякий случай, оставили двери открытыми.
Мак задал давно приготовленный вопрос:
— Так что — едем?
Майкл не торопился с ответом. Сначала он открыл окно, включил радио и тотчас снова его выключил, потому что играл духовой оркестр. Жестом предложил Маку присесть на тахту. Потом ему показалось, что в комнате слишком много солнца и шума, он закрыл окно и опустил шторы.
— Поедем, — сказал он скорее в окно, чем Маку. — Легко сказать — поедем, но на чем?
Майкл уселся на тахту возле товарища. Было ясно, что он на поездку не очень-то рассчитывает. А может быть, ему и вовсе не хочется.
«Но нет, Майкл бы, конечно, с удовольствием поехал, ведь он же сказал. Но он не верит, что мы достанем что-нибудь моторизованное. Если бы он знал! Но сейчас я ему это скажу. Вот глаза-то вытаращит!»
— Послушай, Майкл…
В прихожей тонко прозвенел звонок.
Майкл быстро встал.
— Знаешь, кто это? — спросил он, и по его тону можно было понять, что он-то, Майкл, знает. — Ты его не узнал? Ведь так звонить могут только поэты. — Майкл усмехнулся, пошел открывать.
Любопытная Андулька тоже притопала в переднюю. В руках обе куклы и медведь. Она с радостью открыла бы сама, но на все ей не хватало рук.
«Узнаю ли я его? — подумал Мак. — Скорее всего, это будет Петр Клима, никого другого у нас поэтом не называли».
Петр Клима с улыбкой, как на рекламе зубной пасты, с папками под мышкой, стоял в дверях.
— Приветствую вас, господа!
Мак, конечно, узнал его. Петр Мака — тоже.
— Стареем, брат… Какой ты вымахал! А как стареем-то, годы-то как летят!
— Я пришел сообщить вам, что потерпел поражение. Атомный взрыв! — объявил Петр, но выглядел не слишком потрясенным.
Прежде чем они спросили, о каком поражении идет речь, Петр уже сидел на полу. В раздумье он скрестил ноги, положил перед собой красивые красные папки и начал:
— Я был в редакции, господа. Вот с этим, —
Андулька все еще стояла с куклами в прихожей, широко открытыми глазами она следила за мальчиками и именно в тот момент, когда Петр начал рассказывать о посещении редакции, сказала своим куклам и медведю:
— Идемте скорее, детки… Мальчишки — такой народ! Еще научитесь от них ругаться…
И она ушла в кухню.
— Приняла меня там этакая милая старушка, — продолжал Петр, — я бы ей дал лет двадцать пять, а может быть, и тридцать. Перед ней лежали мои стихи. Она посмотрела на меня, а потом и говорит: «Интересно, молодой человек, интересно, но несколько незрело. Вам нужно побольше читать. Главным образом, современных поэтов, а также классиков». Я говорю: «Может, Незвала?» — «Конечно, Незвала», — говорит она. «А как насчет Грубина?» — спрашиваю я. «Само собой, и Грубина». — «А Голуба или Шиктанца, Дивиша и Шотолу?» — «Конечно». — «А Скалу?» — «Само собой, и Скалу». — «А что вы скажете насчет Петра Климы?» — «Ну, и Петра Климу…»
Майкл засмеялся, Мак только слегка усмехнулся: он слушал Петра вполуха и снова думал о поездке.
— Да, еще она сказала, что мне не хватает жизненного опыта и переживаний. Господа, пе-ре-живаний… Ну что ж, подождем до двадцати, пока не облысеем?
Петр надеялся, что редакция напечатает что-нибудь из его стихов — в школьных стенных газетах его стихи всегда пользовались большим успехом, некоторые девчонки даже заучивали их наизусть, — но поскольку в редакции ему не повезло, он решил по дороге к Майклу, что из своих стихов сделает литературную композицию. Организует театр малых форм. ТМФ!
— Господа, это будет нечто! Понимаете, абсолютно темная сцена, звучит музыка — импровизация или отличное современное произведение, — луч света следует за актером. Световые эффекты, вам понятно, ребята? Одним словом, поэзия!
Режиссерский пыл, разгоревшийся в Петре, не позволил ему при перечислении этих заманчивых картин сидеть на полу со скрещенными ногами, творческий энтузиазм принуждал его энергично шагать по комнате, размахивать руками, минутами погружаться в творческие раздумья.
— Актеры? Это не самое главное, господа! Где-то я читал, что каждый человек по сути своей актер, он играет, даже не сознавая этого. Господа, речь идет только о том, чтобы понять, что в ком заложено, ради чего он родился. Ребята, с актерами не будет никаких хлопот. Все дело в энтузиазме, ты понимаешь, Майкл? Без энтузиазма ничто великое не родится, энтузиазм, дружище, — это главное!
В то время как Петр рассказывал про свой театр и Майкл с Маком благосклонно кивали головами и улыбались, но так, словно и в них проник энтузиазм будущего ТМФ, маленькая Андулька вошла в комнату, чтобы напомнить дяде Майклу о мороженом. Она не обратила внимания на страстные речи нового мальчика, но заметила красивые красные папки, брошенные на ковер. Папки ей понравились. Девочка отнесла их в кухню к куклам и забыла о мороженом.