Мишень
Шрифт:
Эмили прыснула со смеху.
— Мужской костюм? На маме?! И что? Он был ей к лицу?
— О да. Я смотрел на нее, думал о том, как же объясню этот визит брату, который должен был появиться с минуты на минуту и уже знал, что ни за что не забуду ее лицо, даже если кто-то зачарует меня и сотрет память.
— Пойдем, посмотрим, как там внутри, пап. Любопытно ведь.
Двери виллы оказались незапертыми — наверное, туристы навещали здешние места круглый год. Мебели внутри было мало, зато сохранились почти все фрески. Над библиотечными поработали реставраторы, хотя без книжных полок помещение выглядело пустым и заброшенным. Мы сделали круг по второму этажу, заглянули во все спальни (часть комнат, к сожалению, была заперта)
— Здесь здорово. — Эмили сложила руки на коленях и посмотрела вдаль. — Интересно, а летом плющ все так же разрастается?
— Уверен. Как-то раз мы уехали на пару месяцев, а по возвращении обнаружили, что он совершенно бесстыдно оплел весь балкон. Мальчики были еще малы, они пришли в восторг, увидев зелень, и упрашивали Аллегру оставить все, как есть, а она упиралась и говорила, что плющ нужно убрать — он растет слишком быстро и скоро облепит всю виллу.
— Итак, ты познакомился с мамой на званом вечере… а когда вы встретились снова?
Я помолчал, разглядывая мраморные перила. Кое-где были привязаны тонкие шелковые ленты — белые, зеленые, бирюзовые, темно-синие. Тысячу раз я прокручивал в голове этот разговор, почти уверенный в том, что завтра или послезавтра мы с Эмили сядем друг напротив друга — если не здесь, то где-нибудь в кафе или у нас дома за чашкой горячего шоколада — и я расскажу все как есть, но сейчас, когда время пришло, чувствовал, что нужных слов нет. Она заслуживала правду. Заслуживала с самого начала. И мы оба это знали.
— Прошло некоторое время. Она была занята, я тоже… — Нет. Если уж правду — то правду. — У меня было много возможностей встретиться с ней. Но я медлил. Люди бы назвали это страхом.
— Что тебя пугало? — не поняла Эмили.
— Мои чувства. Все, что я когда-то называл влюбленностью, не имело с этим ничего общего. Это было как… — В поисках нужного слова я принялся внимательно разглядывать свои пальцы. — Как что-то, что приходит и накрывает тебя с головой. Внезапно, неконтролируемо. Подчиняет полностью. Я мог подумать, что почувствую такое к себе подобному, но к человеку — никогда. Я писал ей тысячи стихов, сотни писем, зная, что ничего из этого не передам и не отошлю. Я провожал ее взглядом на городских улицах, оставаясь при этом невидимым… и мне этого хватало. Я думал о том, что брат выдаст ее замуж, и она будет счастлива. А что она может получить от меня?
— Но вы все-таки встретились.
— Да. Она приехала ко мне и попросила вылечить ее сестру. Клариссу. Девочку с печатью Прародительницы. Потом мы встретились еще раз, на этот раз, в городе, в мастерской художника, к которому я заходил почти каждый день. Как-то раз мне даже пришлось помочь ей, дав своей крови. А потом я получил от Магистра очередное задание, и нужно было уезжать, причем как можно быстрее, никто и понятия не имел, сколько это продлится. Нам удалось поговорить и объясниться, я отдал твоей маме часть написанных для нее стихов…
Эмили не задавала наводящих вопросов, а я воспользовался короткой передышкой и достал портсигар. Тот вечер я помнил в мельчайших деталях, наверное, не забыл бы ни одной даже через две тысячи лет. Марта в белоснежном кружевном платье выглядела как ангел, такая непохожая на разодетых в бархат и шелка придворных дам. Печальный ангел с полными слез глазами: она слушала меня под деревьями в саду, сжимала мои руки и не могла поверить — неужели я говорю правду, неужели действительно люблю ее? И мы думали только об одном — почему в нашем мире столько условностей, и нельзя сорваться и уехать отсюда, провести вдвоем хотя бы несколько часов и не думать о том, что будет, когда поднимется солнце.
— Когда я вернулся, — продолжил я, — то моим первым желанием
— Но ты ее разыскал.
— Не я. Филипп, ее старший брат, сам меня нашел. Он написал мне письмо, рассказав о том, что твоя мама больна, и помочь ей, скорее всего, смогу только я. И это было правдой… только обычные лекарства оказались бы бессильны, потому что я приехал слишком поздно, хотя торопился. Конечно, я мог снова дать твоей маме своей крови, но где бы ее брат нашел меня, заболей она еще раз? И тогда я принял решение совершить то, что для служителя Равновесия считается одним из самых серьезных проступков — обратить обычного человека, смертного без печати Прародительницы. Но твоя мама для меня не была обычной смертной.
Эмили перекатывала носком ботинка мелкие камешки, рассыпанные по полу. Я не видел ее лица, но по голосу слышал, что она улыбается.
— Мама была послушным созданием?
— Думаю, «упряма как сто самых упрямых в двух мирах созданий» будет ближе к истине. Но она хотела этого и была счастлива. Мы оба были счастливы. Мы путешествовали, разговаривали обо всем на свете, я обучал ее темному языку. Почти все, о чем я когда-то говорил «ценно», «интересно», «важно» ушло на второй план, что-то вообще потеряло смысл. У меня появился другой, новый мир. И в этом мире никого не интересовало, сколько я знаю, что умею, как хорошо охочусь и как быстро убиваю Незнакомцев. Впервые я нашел что-то очень важное — и это что-то не было войной или наукой. Мне не хотелось думать о том, что происходит, не хотелось задавать вопросы и искать ответы. Хотелось просто жить. Сегодня. Сейчас. Мы оба знали, что завтра для нас может не наступить, а поэтому держались за это «сейчас» так цепко, как могли. — Я чиркнул спичкой, но огонек к папиросе так и не поднес. — А потом случилось чудо, детка. Я узнал, что мама беременна тобой.
— Ой. — Нога Эмили на мгновение замерла, а потом снова зашуршала мелкими камешками. — Это было внезапно?
— Еще бы. Я знаю, что у обращенного существа и человека может появиться ребенок, пусть шансы и стремятся к нулю, но живые дети у двух обращенных существ?.. Нет. Это противоречит законам нашей природы. Хотя на то это и чудеса, чтобы они противоречили законам природы, не так ли?
— Маме было тяжело?
— И ей, и мне. Это были непростые три месяца. Больше всего мама боялась самих родов, но, как ты знаешь, мы уже давно научились облегчать боль, а поэтому страхи оказались беспочвенными. Я тоже переживал, потому что не знал, кем ты родишься — человеком или темным существом. Но ты родилась бессмертной. Крошечный теплый комочек. У тебя были мои глаза, и мама удивилась — она ждала, что они будут синими, как у всех новорожденных.
Мы снова замолчали, и я мысленно вернулся к той ночи — она была бесконечно долгой, казалось, время остановилось, а солнце никогда не поднимется. Взволнованная Аллегра носилась туда и обратно, шелестя юбками, и приносила то горячую воду, то травяные отвары. Муса и Александр попеременно заглядывали в комнату и путались у нее под ногами. Слуги-вампиры и темные эльфы ловили кого-то из них в коридоре и шепотом осведомлялись, как идут дела: не нужна ли Великому помощь, не хочет ли госпожа перекусить, может быть, ей принести апельсинов или молока? Во всем этом хаосе мне нужно было вести себя так, будто я контролирую все от и до и знаю, что делать, но руки дрожали, а при виде слез Марты (пусть она плакала не от боли, а от счастья) я приходил в ужас. Вопросы, один страннее другого, носились в голове с сумасшедшей скоростью: а если не получится остановить кровотечение, перерезать пуповину, если ребенок не будет дышать, если не будет биться сердце, если я ошибся, и на свет появятся близнецы?..