Мишн-Флэтс

Лэндей Уильям

Мать читала книгу в толстом переплете, одетая уже по-дневному. Волосы собраны сзади в аккуратный пучок, только дырочки в ушах еще не закрыты серьгами. Я тоже сидел за столом. Передо мной – тогдашний стандартный завтрак: хлопья и стакан молока. То, что молоко в стакане, – компромисс с матерью; я терпеть не могу смешивать хлопья с кипяченым молоком в миске: получается неприятная масса, поверх которой плавают отвратительные пенки. Горячий спор на эту тему произошел всего несколько дней назад, и вид хлопьев и стакана

с молоком вызывает у обоих некоторое внутреннее напряжение. Я бы с удовольствием показал матери свою лояльность и разом покончил с этой мукой – выпил бы залпом противное молоко с мерзкими пенками, но... но с души воротит. Не лезет в меня это молоко!

– Ма, ты что читаешь?

– Книгу.

– Какую?

– Взрослую.

– А как называется?

Она молча показала обложку.

– Тебе нравится?

– Да, Бен.

– Почему нравится?

– Потому что я получаю знания.

– Какие?

– Это историческая книга. Я узнаю больше о прошлом.

– Зачем?

– Что значит – зачем?

– Зачем тебе знать про прошлое?

– Чтобы извлекать уроки и быть лучше.

– Быть лучше кого?

Она немного удивленно посмотрела на меня. Голубые глаза, гусиные лапки улыбки у глаз.

– Не лучше кого-либо, а просто – лучше.

У дома остановилась машина. Это отец. Ночное дежурство вообще-то с двенадцати до восьми, но он всегда возвращается раньше.

Перед тем как войти в дом, отец громко откашлялся на крыльце; вошел, молча кивнул мне и матери и сел за стол.

Я вытаращился на него.

Вот это да!

Я тут же быстро покосился на мать: ты видишь? Как, по-твоему, он знает?

В густых каштановых волосах отца была белая полоска! Прямо над лбом – словно след от детской присыпки.

– Папа, у тебя...

– Бен! – Мать посмотрела на меня так строго, что я мгновенно осекся.

– Что ты хотел сказать, Бен? – спросил отец.

– Да так, ничего особенного...

Мать сидела бледная-бледная. Губы сжаты в едва различимую полоску.

Отец поставил на стол коробку с пончиками из городской кондитерской «Ханни дип». На коробке был рисунок – горшочек, через край которого струится золотистый мед. Над горшочком парил пончик, с которого капал мед. От одной картинки слюнки текли.

– Угощайтесь, – сказал отец. – Твои любимые, Бен. Из «Ханни дип».

– Спасибо, не хочу, – сказала мать.

– Да ты что, Энн! С нескольких пончиков не растолстеешь.

– Спасибо, не хочу, – повторила мать, и в ее голосе чувствовалась ярость от того, что отец посмел принести эти пончики в дом.

Я выбрал пончик с шоколадной глазурью, чем вызвал одобрение отца.

Он ласково взял мой подбородок в свою лапищу и легонько потряс его. Его пальцы пахли диковинно: резкий запах хлорки. Краем глаза я заметил, что и манжеты его сорочки в той же пудре.

– Молодчина. Пончик –

дело недурное.

– Не прикасайся к мальчику, Клод!

– Не прикасаться к моему сыну? Это что еще такое?

Ее голубые глаза блестели как сталь из-под полуприкрытых век.

– Бен, забирай пончик – и иди к себе.

– Но я еще не...

– Бен!!!

– А как же хлопья?

Отец смиренно промолвил:

– Иди, Бен, иди.

Моя мать была женщиной миниатюрной и ростом чуть выше полутора метров. Однако отец, здоровенный детина, подчинялся ей беспрекословно.

Ему, похоже, даже нравилось подчиняться ей.

У него на этот случай была любимая шутка: будто мало в мире хлюпиков, ей подай командовать Клодом Трумэном, человеком-зверем!

Я пошел восвояси. Но далеко не ушел, остался подслушивать в гостиной.

– ...моего дома!

– Что-о?!

– Я сказала, вон из моего дома! Проваливай!

– Энн, что я такого сделал?

– Клод, у тебя в волосах – сахарная пудра. Мы живем в маленьком городке. Ты хочешь выставить меня на всеобщее позорище?

– На... на позорище?

– Клод, не надо! Не надо говорить со мной, словно я дурочка и словно я одна в городе не знаю, что происходит. Я не дурочка, Клод!

В то время я, конечно, не до конца понимал происходящее. Но уже тогда я осознавал всю хрупкость взаимоотношений отца и матери. Задним числом мне кажется, что я понимал это чуть ли не с младенчества.

С одной стороны, взрывной характер отца, его приступы слепой агрессии, его «кобелиные привычки», его непомерное эго.

С другой стороны, сильная личность матери, нетерпимой и бескомпромиссной.

Брак таких двух людей не мог быть стабильным.

Он мог быть счастливым или хотя бы не совсем несчастливым, но прочным – никогда.

Порой отец и мать казались влюбленными молодоженами: по воскресеньям после полудня исчезали наверх, в свою спальню, днями ворковали и нежничали друг с другом, целовались в губы и пересмеивались, то и дело намекая на какие-то пикантные подробности своей супружеской жизни.

В другие времена нельзя было не чувствовать враждебного напряжения между ними.

Узы их брака скрипели и стонали, как канаты лебедки, поднимающей непосильный вес.

Подростком я даже воображал, что настоящая любовь и должна быть такой: не что-то однородное, с постоянным градусом, а что-то вечно мятущееся – между жаром и льдом, между сюсюканьем и криком.

От избытка любопытства я приоткрыл дверь на добрую ладошку, чтобы ничего не пропустить, – и был тут же обнаружен.

Отец увидел мои широко распахнутые глаза, проклятущий пончик в руке – и его настроение переменилось. Он как-то весь обмяк и устыдился. К моему величайшему удивлению, он капитулировал перед матерью сразу и безоговорочно, спросил только: