Мишн-Флэтс
Шрифт:
Прямота Керта сразила всех присутствующих – и полицейских, и юристов.
Обычно такие заявления делают с привкусом шутки или с разбитным цинизмом – обычный способ психологически оградить себя в ситуации, когда опасность становится буквально осязаемой.
Выпады против слишком мягкой Фемиды – привычный полицейский треп.
Что до юристов, то им было крайне неловко слышать слова «изъять из обращения», произнесенные на полном серьезе.
Этот Керт был пугающе прямодушен.
Возникала автоматическая необходимость
Но автоматического желания возразить – не было.
И поэтому никто возражать не стал – ни полицейские, ни юристы.
Все мы изначально горели желанием поставить на место чужака Керта. Flo в итоге это он нас «сделал».
После собрания Керт подошел ко мне и дал несколько фотографий, в том числе и Брекстона. Он попросил меня показать портреты людям в округе – может, кто-то видел или самого Брекстона, или кого-либо из его дружков.
Просьба была изложена в обычной манере – как приказ.
Противней всего была его привычка во время разговора смотреть прямо в глаза – не мигая, неотрывно, по-змеиному. Поневоле начинаешь моргать, шарить взглядом по комнате и без всякой причины чувствуешь себя униженным и побитым.
Но, сознаюсь, несмотря на все его поганые качества, которые я так рьяно живописую, Керт был по-своему симпатичным человеком. Упрямство в достижении цели, когда эта цель благородна, не может не импонировать.
Задним умом я теперь понимаю: он вел себя с такой решительной прямотой, потому что был убежден в своей правоте и имел целью одно – покончить с Брекстоном, который казался ему живым воплощением сатаны!
Хотя в то время мне чудилось, что у Керта есть какие-то свои секретные и недостойные мотивы.
Рядовому американскому полицейскому вдолблено в голову: преступление и Зло не есть одно и то же. Против преступников нельзя бороться преступными методами – иначе слуги закона окажутся хуже уголовников. Работа полицейского и юриста то и дело приводит к тяжелым моральным дилеммам, от которых негоже отмахиваться.
И так далее, и так далее.
Для Керта же все было проще простого: негодяйство Харолда Брекстона перекрывает все моральные вокруг да около.
Брекстон есть Зло.
Которое должно быть уничтожено.
А раз противник – Зло, то сам Керт автоматически получает статус Добра.
И в качестве Добра он имеет полное право говорить безапелляционно и изрекать абсолютные истины.
Брекстон в глазах Керта был не человек с извращенной психикой, не жертва тяжелого детства, или дурного влияния среды, или психического заболевания.
В глазах Керта Брекстон был просто смертельно опасным животным, которое надо побыстрее уничтожить.
Сомневаюсь, что Керт осознавал, кому он обязан своей прямолинейностью. А своей прямолинейностью он был обязан... преступникам. Он поневоле был их зеркальным отражением.
На моральную одноклеточность Брекстона иже с ним он отвечал такой же одноклеточностью, только
Вряд ли Керта когда-нибудь занимали сложные моральные вопросы.
Понадобился Брекстон, чтобы Керт почувствовал себя крестоносцем, идущим спасать Град Божий.
До появления Брекстона Керт был, так сказать, Ахавом без Моби Дика: внутренне сформированным охотником за монстрами, который не имел монстра.
Просьбу Керта я добросовестно выполнил.
На протяжении нескольких дней я показывал фотографии Брекстона и членов его банды каждому встречному и поперечному. И испытал некоторое облегчение, когда версальцы никого не узнали.
Показывал я и снимок жертвы – с ограниченным успехом.
Кое-кто помнил его лицо, обменялся с ним на ходу несколькими словами. Но никто ничего о нем не знал, никто с ним знаком не был.
Я обзвонил тех сентябрьских отпускников, которые снимали домики по соседству на том же берегу озера – они уже давно вернулись к себе домой в Нью-Йорк или в Массачусетс. И они не вспомнили ничего существенного о Данцигере.
Можно было только гадать, как долго тело пролежало в бунгало. Впрочем, медицинские эксперты позже установили: примерно две-три недели.
Словом, мое расследование быстро зашло в тупик. Судя по всему, Роберта Данцигера ничто не связывало с Версалем.
Он у нас никого не знал, ни с кем не общался. Никакой зацепки.
Как будто он приехал сюда с одной целью – быть убитым.
И все же это дело меня никак не отпускало. Чудовищный образ Харолда Брекстона глубоко запал мне в душу.
К рассказу Керта я прибавил собственные смутные фантазии – и уже не мог выкинуть из головы зловещую фигуру Городского Хищника.
День за днем я ловил себя на том, что снова и снова достаю фотографию Брекстона и внимательно вглядываюсь в его черты. Лицо на снимке никак не походило на лицо чудовища.
Довольно обычная физиономия. Ничего пугающего. Ничего агрессивного. Похоже, Брекстон позировал для камеры не в полицейском участке. На снимке у него почти что сонный вид. Эта ординарность меня особенно занимала: каким образом тот, кого Керт называл Зверем и кого Керт готовился «добыть» во что бы то ни стало, – каким образом этот не-человек выглядел на фотографии таким безобидным парнишкой?
Хотя, возможно, это самое обычное дело.
Внешний вид великих злодеев испокон веков разочаровывает нас. Они никогда не выглядят Злодеями.
Вспомните фотографии Эйхмана на суде в Тель-Авиве – невыразительное лицо, подслеповатые глазки за толстыми линзами очков... пожилой часовщик из провинции. И это человек, руки которого по локти – по плечи! – в крови? Заурядное лицо заурядного человека. Весь мир был «разочарован».
Нам почему-то мнится, будто изверги рода человеческого обязаны иметь отчетливые признаки изуверства на лице. В противном случае мы чувствуем себя обманутыми.