Миссис де Уинтер
Шрифт:
По мере того как мы продвигались в глубь страны, все больше бросался в глаза белый цвет: белые овцы, высокие белые головки бутеня, выглядывающие из каждой канавки, ландыши в тенистых уголках садов. Я чувствовала себя снова невестой, как тогда, когда мы ехали в Мэндерли, однако, взглянув на Максима, сидевшего рядом в машине, я не стала об этом говорить, поскольку не хотела, чтобы какое-нибудь напоминание или воспоминание омрачило этот день. Мы не спешили, не было никаких причин торопиться. Мы задерживались у каждого привлекшего наше внимание объекта, у нас был поздний, удивительно приятный ленч, потом, некоторое время спустя, мы остановились, чтобы
Последние несколько миль Максим по моей просьбе ехал очень медленно, я старалась запомнить дороги и подъезды. Мы заранее позаботились о том, чтобы миссис Пек, хозяйка ближайшей фермы, открыла ворота в Коббетс-Брейк. Мы сразу бегло осмотрим дом, а на следующее утро вернемся, чтобы приступить к делам. Нас никто не будет ожидать, никакие слуги не будут встречать нас, выстроившись вдоль лестницы и подъездной дорожки, не будет никаких любопытных взглядов в мою сторону, не будет миссис Дэнверс. Этот дом будет принадлежать только мне, мне и Максиму.
Мы доехали до того места, где стоял старый деревянный дорожный знак.
– Остановись, - сказала я и открыла дверцу. После того как мотор заглох, я услышала в звенящей тишине воркование лесных голубей, устроившихся над нами на деревьях. Воздух был ароматный, чуть пахло сыростью.
– Поезжай, а я пройдусь пешком.
Я не хотела появляться парадно, проделав путь по подъездной аллее, ведущей к главному входу. У меня появилось желание подойти к нему постепенно, как бы случайно, чтобы снова увидеть дом с травянистых склонов чаши, в которой он располагается, и лишь затем спуститься по косогору и войти в одну из боковых калиток. Мне "вдруг почему-то не захотелось делить эти первые мои впечатления ни с кем, даже с Максимом, на короткое время у меня возникло странное желание, чтобы этот дом был полностью моим.
Максим понял. Он улыбнулся, развернул машину и отъехал назад, оставив меня одну. Я стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как колотится сердце, слыша, как забеспокоилась в листве какая-то птица. Затем я стала спускаться по узкой тропинке, заросшей диким чесноком, крапивой и травой, надо мной нависали ветви высоких кустов, и мне приходилось отводить их рукой. Освещение было каким-то зеленоватым, однако в нем не таилось ничего зловещего, все вокруг выглядело свежим и совершенно невинным; над моей головой не было кроваво-красных рододендронов, я не заметила ничего редкостного и непривычного, все казалось естественным и знакомым. Дорогу мне перебежал кролик и спрятался в нору, на мгновение я увидела один его удивленный полупрозрачный глаз, которым он уставился на меня.
Прошлый раз, когда я была здесь, свет свободно проходил через почти совершенно голые ветви, сейчас же деревья настолько разрослись в стороны и вверх, что я продвигалась в своего рода зеленом тоннеле и лишь спустя некоторое время, отодвинув в сторону разлапистую ветку, словно вынырнула наружу и оказалась в лучах вечернего солнца. И вот Коббетс-Брейк передо мной - спокойный, тихий, красивый.
Я смотрела на него, целиком охватывая взглядом: дом не был слишком большим. Кажется, я и теперь его вижу - ворота, подъездную аллею, стены и трубы, окна и фронтоны, окружающие его сады. Это походило на встречу влюбленных после разлуки, пережитых сомнений и тревог, которые сразу же, при первом же взгляде
Я осторожно продолжила свой путь, скользя и балансируя вытянутой рукой, вниз по склону, между пасущихся овец, туда, где у входа в дом меня ждал Максим.
В холле я увидела кувшин с полевыми цветами, второй, размером поменьше, стоял на кухонном столе, рядом с яйцами, молоком и фруктовым тортом; на решетке камина лежали дрова, но огонь не был зажжен. Мы ступили в незнакомый нам дом, оставшаяся в нем мебель казалась старой и чужой, и тем не менее это был наш дом, мы не были в нем незваными гостями.
– Я могу отныне остаться здесь, - сказала я, - жить здесь, нам не нужно ехать куда-нибудь еще.
Мы тихо переходили из комнаты в комнату. Его чистили, убирали и мыли, но еще важнее то, что его любили и лелеяли в течение многих лет, несмотря на то что некоторыми комнатами уже давно не пользовались. Здесь не было ничего казенного или холодного, ничего такого, что мне бы не понравилось. Я огляделась вокруг и увидела, что кресло нуждается в ремонте, следует перевесить дверь, приобрести картины, чтобы заполнить пустые места на некоторых стенах, но не было ничего такого, что нужно сделать срочно или что мне активно бы не понравилось.
– Мы сделаем его нашим, - сказала я.
– Без всякой спешки.
В конце концов, в тот момент мы ничего не имели, пожар уничтожил нашу недвижимость; мы начнем все сначала. Это наполняло меня счастьем. Все те красивые, дорогие вещи, фарфор и портреты, серебро и редкие образцы мебели не были моими, среди них я никогда не чувствовала себя дома. Они принадлежали семье Максима-и Ребекке. Вещи, находившиеся в Коббетс-Брейке, также не были моими, однако я испытывала к ним совершенно иные чувства, мне даже казалось, что мы не купили, а унаследовали их, они были частью дома, и мы будем так же ухаживать за ними.
Мы поднялись в комнаты мансарды, пока еще пыльные и пустынные, с голыми белыми стенами; я тут же мысленно их обставила, разложила белье по ящикам комода, расставила фарфор и хрусталь; представила здесь детей.
Я повернулась и посмотрела на Максима, переполненная охватившим меня восторгом:
– Теперь я счастлива. Ты понимаешь?
И тут же пожалела о своих словах и, если бы это было возможно, взяла бы их обратно, поскольку он, по всей видимости, не разделял моих чувств, вероятно, он сделал это лишь для меня и никогда не полюбит это место так, как Мэндерли.
– Давай выйдем, - сказал Максим.
Было еще тепло, однако в воздухе ощущалось приближение вечерней прохлады; в кустах сирени залился трелью дрозд. Мы медленно пошли садом, пониже старой колоннады в южной части. Повсюду бурно разрослись розы и ломоносы, их ветви напоминали спутанные, неухоженные волосы. Они явно нуждались в том, чтобы их обиходили и подстригли, и тем не менее они были красивы, белые звездочки ломоноса уже раскрылись, розы выбросили бутоны.
Все, что мы видели вокруг - цветочные клумбы, кусты, вьюны, - давно не знало ухода, но я была счастлива при виде всего этого и стала строить планы, как все постепенно приведу в порядок. Я не хотела, чтобы у меня был стерильный сад с ровно подстриженными кустами и деревьями, чтобы за ними ухаживали садовники, с которыми я не смела бы даже поговорить, боясь либо их обидеть, либо показаться невежественной. Я и была невежественной, но я прекрасно помнила сад моего отца и верила, что быстро научусь всему, потому что это у меня в крови.