Младенец Фрей
Шрифт:
Доктора с облегчением двинулись к столовой. Пришел Преображенский и встал снаружи у двери.
– Володя не хочет их видеть, - сказала Анна Ильинична, открывая дверь.
Я прошел к кровати.
У меня создалось впечатление, что за ночь Л. еще более усох и в то же время словно помолодел. Он меня узнал, приподнял левую руку, приглашая приблизиться. Дмитрий Ильич стоял в носах кровати.
– Нельзя, - сказал Л., - нельзя все отдать ему! Он убьет Надюшу. Он всех убьет.
Он говорил половиной рта, но достаточно внятно - вчера он так говорить
– Что делать?
– спросил Л. у меня.
– Мне кажется, что вам стало лучше, - сказал я.
– Возможно наступит облегчение.
– Нет, - сказал Л.
– Глаза болят. М.И. не оставил надежды. Я не маленький... надежды нет.
– Но ваш организм...
– У меня не осталось организма, - внятно ответил Л.
В комнате воцарилось молчание. Потом Дмитрий Ильич сказал мне:
– Мы разговаривали с Осиновым. Он откуда-то уже знает о решении обратиться к яду. Но настаивает, чтобы врачи не принимали в этом участия.
– Как всегда - чистенькие руки, - сказал Л.
– Скажите, доктор, как лучше принять его? В чае? Я думаю - бульоне. Желудок у меня прочищен. Я готов.
– Но почему?
– Потому что сегодня вечером, - сказал он, - я полностью потеряю возможность двигаться... полный паралич... бессмысленное бревно...
– Володя, - сказал Дмитрий Ильич.
– Может быть, Сергей Борисович осмотрит тебя?
– Я не возражаю, - сказал Л.
Я не был готов к осмотру - у меня даже стетоскопа с собой не было. Я измерил пульс, кровяное давление, прослушал сердце... Ничего утешительного я сказать не мог... Во время осмотра Л. дважды впадал в забытье - давление прыгало... пульс был неровным и нитевидным... Странно, что жизнь еще теплилась в этом организме. В то же время я был крайне удивлен некоторыми несообразностями - участками нежной, юношеской кожи, совершенно очевидным возрождением луковиц волос, исчезновением морщин на лице - словно организм, отчаянно пытаясь удержаться на плаву, пробовал, отбрасывал и вновь искал пути, чтобы обмануть смерть...
По моей реакции братья Ульяновы без труда поняли, что диагноз неблагоприятен.
– Не расстраивайтесь, - сказал Л.
– Я иного и не ждал. Только не пускайте ко мне врачей...
Вошла Мария Ильинична. Дмитрий Ильич попросил ее согреть бульон.
– Только не очень горячий.
Мария Ильинична без слова покинула комнату.
– Они молодцы, - сказал Л.
– Они у меня молодцы...
Он устал и говорить почти не мог...
– Что мы возьмем?
– спросил Дмитрий Ильич.
– У нас есть выбор.
– Выбор!
– Л. попытался засмеяться. Потом сказал: - Только не тот, что привез Сталин. Там может быть дерьмо.
Мне хотелось уйти - от Л. исходил слишком сильный поток не видимых, но обжигающих волн. В бессилии маленького тела, в его капитуляции перед лицом смерти было такое могущество духа, что именно в тот момент я окончательно осознал, как этот человек мог держать в руках партию и громадную империю...
Мария Ильинична принесла поилку с бульоном.
– Господи, спаси и помилуй, - шептали его губы - может быть, лишь я слышал этот шепот, а может быть, мне только казалось, что он шепчет.
– За что мне такая мука, господи?
Вошли Н.К. и Анна Ильинична. Анна Ильинична заперла за собой дверь.
Все мы, в первую очередь - родные, и случайно - я, были словно присяжные, которые должны будем перед небом свидетельствовать о происшедшем.
– Я не хочу, - шептал Л.
– Освободите меня!
– Милый, - Н.К. заплакала - большие тяжелые слезы скатывались по толстым мягким щекам, - не надо, давай будем жить... Мы же справлялись...
Л. отрицательно двинул головой и протянул руку к поилке.
Н.К. не смогла дать ему поилку и дал ее Дмитрий Ильич.
Л. пил спокойно, сделал несколько глотков и потом вдруг судорожно, отчаянно оттолкнул поилку так, что вышиб ее из руки брата - она упала на пол и раскололась - и все мы смотрели, не отрываясь, как лужица отравленного бульона медленно растекалась по паркету.
Л. откинулся на подушку и закрыл глаза.
Мы смотрели на него. В дверь постучали, но никто не двинулся.
– Ну!
– произнес Л.
– Скоро?
Н.К. опустилась перед кроватью на колени и положила руку ему на лоб.
– Нет, - прохрипел Л.
– Нет, я не позволю! Пустите меня! Я еще живой!
Он начал биться в конвульсиях.
Я кинулся к нему. Почему-то Анна Ильинична протянула мне градусник.
Я не спорил.
Л. бормотал невнятно, выкрикивал тихонько непонятные слова, левая рука махала в воздухе, отбиваясь от невидимых нам злых сил. В дверь стучали. Мария Ильинична подбежала к двери и крикнула - чтобы отстали.
Анна Ильинична вытащила термометр и показала мне - термометр показывал 42,3 - дальше ртути некуда было подниматься.
И вдруг Л. закричал - тонко, прерывисто.
Он мелко трепетал, бился - словно хотел выскочить из жгучей кожи... И я видел, как в дурном сне, и все это видели, как лопалась кожа, обнаруживая внутри под ней - другую, розовую, нежную... нечто куда меньшее, чем Ленин, билось внутри него, распарывая оболочку. Ахнула, зажимая себе рот, Анна Ильинична, кто-то из женщин упал на пол, потеряв от страха сознание...
Голова Л., будто из нее изъяли череп, дергалась, сморщенная - и я сделал растерянный шаг ближе, чтобы помочь - не зная уж кому и чем. И тут сквозь лопнувшую на горле кожу прорвалась младенческая рука. Рука дергалась, разрывал кожу - немного крови появилось на ней - но крови было мало.
Почему-то первой пришла в себя Н.К. Она оттолкнула меня, кинулась к дергающейся кукле и начала рвать кожу своего мужа, стараясь освободить из нее младенца, который выбирался из кокона - я даже слышал, как рвалась, трещала живая кожа, мне стало так плохо, что я отступил назад и натолкнулся на лежавшую на полу Марию Ильиничну.