Младенец Фрей

Булычев Кир

В памяти у меня сохранилось ощущение чудесного теплого дня, жужжания насекомых и пения птиц, всеобщего мира и покоя. Роскошный, но в то же время очень простой по формам загородный дворец в Горках был окружен щедрым, хоть и порядком запущенным парком. Нас встретила миловидная пожилая женщина, похожая на Л. и оказавшаяся его старшей сестрой Анной Ильиничной. В тот же день мне привелось увидеть также Дмитрия Ильича младшего брата Л., врача по образованию, еще одну сестру - Марию Ильиничну, а также его жену Н.К. Должен сказать, что все это семейство произвело на меня самое лучшее впечатление своей деликатностью, и в то же время желанием постоять друг за дружку,

поддержать и ободрить. Милое, российское интеллигентное семейство, вовсе не погубленное революцией и сохранившееся как бы вне этого дикого времени, как бы осознавшее свой долг - посильную помощь кумиру, самому умному, самому лучшему брату Володе. Все они - родственники Л.
– трудились, и притом бескорыстно, в различных газетах либо учреждениях, принося помощь обществу и, по мере сил, как я понял, стараясь не реагировать на реальности мира, созданного Володенькой. Мне показалось даже, что и участие в учрежденческих делах, и присутствие в газетах совершалось родными Л. не из любви к такой деятельности - вся энергия семьи после смерти старшего брата, террориста и убийцы Александра, сконцентрировалась в Володе, - а для того, чтобы служить ушами и глазами брата и знать столько, чтобы быть ему полезными не только дома, но и вне его.

Стань Л. присяжным поверенным или мировым судьей, они бы все ограничили всю жизнь домом или его ближайшими окрестностями, превратившись в интеллигентных российских обывателей, почти по Чехову.

Присутствие любящих и преданных женщин было сразу очевидно потому, как чисто и скромно содержался особняк, как был вымыт, ухожен Л., как аккуратно была заштопана выглаженная сорочка и как тщательно были пришиты к ней пуговицы. Я подумал, глядя на более чем скромную одежду всего семейства, что они так и не приспособились к распределителям и талонам они помнили, что новую сорочку или кофточку можно было купить в недорогом магазине, оставшемся в том, милом их сердцу, прошлом, которое они помогали уничтожить.

Как и предупредил меня М.И., у Л. наступила ремиссия. Болезнь, коварнейшая из смертельных недугов, временно отступила, как осаждающий крепость неприятель, который высматривает слабые места в полуразрушенных после предыдущих штурмов стенах. Так что я надеялся, хотя и не было оснований для такой надежды, на то, что увижу вождя нашей страны, гуляющего с палочкой в руке, продолжающего борьбу с болезнью. Хоть я и знал, что нельзя верить большевистским газетам, создававшим в сознании обывателя именно такой образ Л., я оказался неподготовленным к открывшемуся передо мной зрелищу, когда Анна Ильинична провела нас к лужайке, еде находился Л.

В кресле-качалке с высокой, затянутой соломкой, закругленной поверху спинкой, с приспособленными к ней велосипедными колесами и подставочкой для ног сидел незнакомый старый человек с остановившимся взором, неживой желтоватой кожей лица - лишь рыжеватые с проседью усы и бородка были узнаваемы по портретам и фотографиям.

Анна Ильинична окликнула Л., и тот с некоторым запозданием, отреагировал на голос сестры. Его глазам вернулось осмысленное выражение. Л. криво улыбнулся, показывая этим, что узнал М.И., затем перевел взгляд на меня - обычный просительный взгляд очень больного человека, с которым он обращается к незнакомому врачу в тщетной надежде, что тот обладает панацеей от его немощи.

М.И. поздоровался - Л. поднял и протянул ему левую руку, еще не окончательно потерявшую подвижность, затем М.И. представил меня как молодого способного терапевта, призванного для независимой консультации.

Мой визит

был строго неофициален, так как у меня были собственные сложности с ГПУ. С точки зрения здравого смысла, моя поездка в Горки была верхом легкомыслия. Кстати, когда меня впервые взяли в тридцать первом, я ожидал, что мне будут шить покушение на вождя мирового пролетариата. Но оказалось, что мои поездки в Горки не были зафиксированы в моем досье. Видно, в последние месяцы Л. охраняли плохо и нехотя.

Прежде чем вернуться в дом для осмотра. Л., время прогулки которого еще не истекло, немного поговорил с М.И. о семейных делах моего коллеги, что меня расположило к больному. Я должен сказать, что периодически разум Л. как бы выползал из болота, и ты видел, какой громадный, трепещущий, измученный страданием ум бьется в этом немощном тельце.

Во время неспешной беседы появился Дмитрий Ильич, младший брат Л., сам врач из Крыма, человек милый в манерах и более ничем не выдающийся. Я обратил внимание на то, с каким живым интересом Л. обратил свой взор к брату, вопрошая его о чем-то. Тот кивнул. Дмитрий Ильич спросил, не можем ли мы провести осмотр здесь, на свежем воздухе, но М.И. категорически отказался - он привез и развесил свои таблицы.

Мы осматривали Л. в главном корпусе, на первом этаже. Затем Л., уставший от общения с нами и вновь потерявший дар речи, покинул нас - его увезли, а Н.К. пригласила нас пообедать.

За скромным летним деревенским обедом все старались не говорить о болезни Л. и почему-то увлеклись воспоминаниями о жизни в Европе, где каждый из нас побывал и жил. Перебивая друг друга, родные Л. и мы с М.И. описывали красоты Германии или Швейцарии, как пресловутые восточные обезьянки, не желающие слышать, видеть или произносить чего-либо, относящегося к неприятной действительности.

За нами должны были прислать машину, но она запаздывала, и мы с М.И. после обеда отправились гулять по дорожкам парка, тогда как семейство Ульяновых разошлось по своим комнатам - благо их в Горках немало.

Помню, как я начал рассуждать о возмездии, каре, которая может проявить себя в неожиданной форме, на что М.И. резко возразил, что как врач он не видит проявления небесного бича в заболевании Л. хотя бы потому, что за свою практику насмотрелся больных прогрессирующим параличом, которые в жизни и мухи не обидели.

– И все же, - настаивал я, - из всех возможных казней египетских некто всеведущий избрал для Л. специальное наказание, - недвижность для шарика ртути, безгласность для граммофона, бессилие для тирана, создавшего новый тип мировой империи. Почему такое совпадение?

– Возьмите судьбу иных тиранов, - спорил со мной М.И.
– Правда, помирали они, как правило, рано, мало кто дожил до пятидесяти, вычерпывали себя скорее, чем обычные индивидуумы. Александр Македонский, Наполеон, Петр Великий, Тамерлан... Но ведь то же можно сказать и о поэтах?

– Никто еще всерьез не занимался физиологией гения, - сказал я.
– Ведь это аномалия. Гении толкают историю вперед, создают в ней разрывы, дыры, завихрения, их деятельность приводит к колоссальным потерям жизней. Значит, в этом желтом немощном паралитике есть что-то, отличающее его от прочих людей.

– Что вы имеете в виду?
– спросил М.И.

– Возможно, это гормон либо иное вещество, стимулирующее особую работу мозга.

– Или особую бессовестность!
– улыбнулся М.И., доставая гребенку и расчесывая растрепанные налетевшим ветром вьющиеся волосы - мой старший коллега был элегантен и всегда следил за собой.