Млечное

Колкер Юрий Иосифович

он весь ушёл в сосновый гребень парка,

где как-то, век назад, я встретил Галю,

наивную, жестокую дикарку.

Но где она?

По дымным городам —

туман, и зной, и ровный гул земли…

Зелёные, как змеи, поезда,

закаты, самолёты, корабли

и крылья гроз, — откликнитесь, куда

вы злое моё счастье унесли?

Без выстрелов.

Без скачки.

Понемногу —

размеренность, несобранность моя…

Ведь я не Пушкин и не Павел Коган —

куда уж мне четырехстопный

ямб!

Куда уж мне искать по белу свету,

бродить по спинам выгоревших карт…

Ты знаешь, Галя, вот уж третье лето

у института умирает парк.

Редеют наши сосны, наша юность,

от стен и крыш им тяжело дышать,

их не пошлёшь в пансионат на дюнах

в Карелию, в верховья Иртыша…

Парк будет лиственным. Весёлым будет.

Вольют берёзы ветреность свою.

А сосны несгибаемы, как люди,

и умирают в сомкнутом строю…

Не приезжай. И я уеду тоже.

Нам столько лет, что нечего делить,

но будь мы даже на сто лет моложе,

мы б всё же непременно разошлись.

И памяти любви искать не надо

в аллеях умирающего парка:

любовь есть я, и я в пространстве задан

тремя координатами Декарта.

Я прежний: до последней капли крови

я весь принадлежу арене боя,

покуда в парке, с небосклоном вровень,

как люди, сосны умирают стоя.

1966

КОМСОМОЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ

Гудящий, скучающий актовый зал,

дурацкий президиум за столом,

и я выхожу… и твои глаза —

и, значит, сейчас же не будет слов.

Я должен канючить, кричать в микрофон —

чем громче, тем лучше — какую-то чушь,

а мне эта кафедра — что эшафот,

ведь ты меня видишь… и я не хочу.

Колотится сердце в районе виска,

из зала — мелькание лиц и рук,

и люстры расплёсканы у потолка…

Я должен! — иначе меня изберут.

сентябрь 1966

* * *

Чьи-то губы мне ближе твоих,

а кому-то — твои.

Но закат — это нам на двоих,

это храм на двоих,

Жаль, что мой заколдованный круг

ты забыла, мой друг!

Жаль, что вновь не протянешь к костру

этих зябнущих рук…

И куда нас уводит тропа

от заветных лампад?

Пролистав наши души, пропал

листопад, листопад…

1966

* * *

В физике, в том мире

вечных категорий,

я — последний

лирик

под ножом истории.

Там, на шаткой лесенке

интегральных истин,

каждый шаг — что лезвие,

каждый взгляд — что выстрел.

Но Декарт лукавит,

и тебе, материя,

пусть мой стих предъявит

вотум недоверия.

1966

* * *

На Невском, где липы роняют листву неживую,

с тупой мезозойской тоской в неостывших глазах,

чудовищной тушей примявший вокруг мостовую,

припав на передние лапы, лежит динозавр.

Он с ночи притих. Он глядит на потоки людские.

Нелепая длинная шея опущена вниз.

Он всё еще жив, и пока его жизнь не покинет,

держитесь сторонкой, подальше от этой возни.

Тропический лес отражается в этих слепых,

от геологических бездн потускневших глазах.

Ведь он, умирая у ног равнодушной толпы,

хоть смутно, но всё-таки знает, что он — динозавр…

Чудовищный зверь, воплощённое наше вчера,

проникнутый общею с нами тоской по земле…

Наверное, это совсем не легко — умирать

под грузом двухсот миллионов не прожитых лет…

…На Невском ночами горит электрический свет:

проводят тоннели для нового спуска в метро.

К утру, по колено в опавшей с деревьев листве,

стоит экскаватор, ковшовый разинувши рот.

1966

* * *

Распятье и свечи. Так страшно бледна Беатриче!

Так нищая жизнь моя — жалкий и лишний пустяк.

Но время — моё. Я отныне и впредь — без кавычек,

и годы, как головы, в мёртвое небо летят.

Распятье… И розы на черные складки постели.

Лампада в алькове не гаснет двенадцатый год.

Верните мне имя, заприте смятение в кельи,

но знайте: и это с собою она унесёт.

Решение принято. Так! Я публично раскаюсь.

Стоит над Флоренцией чуткая белая ночь.

Спускаюсь к Неве, спотыкаюсь о небо — и камни

как будто молчаньем хотят поделиться со мной.

Не этот ли поиск ведёт к превышению меры?

Не первый стою я над жизнью, а город молчит.

У города шок, и от ямбов расшатаны нервы,

и, красные, зреют в початках домов кирпичи.

Флоренция хочет торгашества, слёз и оваций

и зрелищ, и лёгкой удачи в текущем году.