Млечное

Колкер Юрий Иосифович

История безвидна и пуста.

4 августа 1966

(4. ПРОЩАНИЕ С РОМАНТИКОЙ)

Я одену ботинки на толстой подошве

и пойду бродить по планете.

Зной, или дождь будет плакать о прошлом,

или ветер, —

я пойду по планете.

Не о посохе я, не как странник, —

пилигрим, в капюшоне,

от тайных и явных врагов, —

я пройду по земле,

как избранник

людей и богов.

На

ладонях моих города расцветут, как бутоны,

мир возникнет,

и снова погаснет,

и степи раскинет, как крылья,

и взыграют вулканы,

и вспыхнут речные затоны,

и кентавры ускачут в давно позабытые были…

Только ты до луны не уснёшь в августовскую ночь.

О тебе я ни слова не знаю, ни слова!

Эта ночь! Берегись —

будет сниться, что вновь

серебром до рассвета звенят по Европе подковы.

Будет сниться такое…

Ты только не плачь от любви —

я тебя непременно и сразу узнаю при встрече:

я движеньем лавин,

голосами прибоя, и ветра, и воли отмечен.

Будет сниться такое:

по палубе ходят валы,

и растёт непомерная тяжесть у флагмана в трюме, —

ты тогда просыпайся,

действительность сгладит углы,

и виденье исчезнет, и схлынет ночная угрюмость…

Только пусть тебе лучше приснится тропический юг,

где туземцы и пальмы,

и ночью красивой и душой

над чужими морями чужие созвездья встают

и висят меж снастей,

надо мною,

как спелые груши —

а под утро бледнеют в отчаянных красках зари.

Пусть приснится тебе

паруса наполняющий ветер.

Вот и всё.

И о снах мы не будем теперь говорить,

слишком много ещё

упоительной яви на свете.

июль-август, Ждяр-над-Сазавою

(5. ОПЛЕТАЛОВА УЛИЦА)

Прага, весёлая тайна…

Косы ночь расплетает,

голубиные стаи, усталость,

улица Оплеталова…

Прочь, усталые строчки!

Дня впечатленьям мало.

Мы возвращаемся к ночи

на улицу Оплетала;

прочь, до завтра…

А впрочем…

Мы возвращаемся поздно.

Словно груши на Страгове,

висят весёлые звёзды

над чёрною чашей Праги.

Тают минуты,

тают…

Ночь, по-женски серьёзная,

волосы расплетает.

июль-август 1966, Прага

(6. В ПОЕЗДЕ)

До Остравы ещё далеко.

Мы с Пенцовым играем в очко.

Я сижу на тюках у дверей

и ни фени не смыслю в игре.

Мы уселись — ни встать,

ни пройди,

То и дело кому-то в сортир.

Извиняются всякий раз,

перешагивая через нас.

А за окнами горы лежат,

сине-синие, в три этажа…

июль-август 1966

(7)

Милой вот уже двадцать… Под крышей, на пятом,

где от солнца — одни пресловутые пятна,

где закон изменения суток не задан,

где мерцает континуум крыш Ленинграда, —

вот уж двадцать затворница маленькой кельи

по утрам поднимается с жесткой постели,

и рассвет, улыбаясь ей, скачет по стенам,

словно конь на приколе у телеантенны…

Где она этим утром? Не знаю, не знаю…

Над дворцом президента трехцветное знамя,

над готическим эпосом узеньких улиц

опрокинута сонная похоть июля…

И какой-то мальчишка решительно даром

пишет глупые письма из города Ждяра,

а потом у него поезда и дороги,

и мелькание лиц, и усталость в итоге…

Милой скучно, но думать ей неинтересно,

как он бродит ночами по Старому Месту,

как он смотрит на мутную быструю реку,

как сидит допоздна в знаменитом У флеку,

а потом, чуть шатаясь, плетётся обратно…

Милой грустно, но главное милой понятно…

28 июля 1966, Прага

(8)

Уходят лозунги и гимны,

и остается как-то вдруг

простое слово ностальгия,

бесповоротное, как труд.

И облака идут над Прагой.

И дождь. И плачет город Ждяр.

И невзначай взрослеешь на год

за сутки чешского дождя.

9 июля 1966, Ждяр-над-Сазавою

(9)

Я, как сыч, сижу в ресторации Белый Лев.

— Пиво? — Мне бы поесть…

Не забудьте, прошу вас, хлеб…

Официантка, розовая, навеселе чуть-чуть,

с добрыми глазами молодой кобылицы

приносит какую-то жареную чушь,

которая только в Чехии и может присниться.

Потом появляется удивительный мальчик Саша

(а может, не он, а кто-то другой из наших),

мы сидим и молчим —

о любви, о несваренье желудка.

Жутко…

Я честно жую. В голове — перловая каша.

Я сижу и боюсь, что сосед мне что-нибудь скажет

и придётся застенчиво улыбаться…

Стаканы пустеют, растут, двоятся… Баста!

Роняю нож со стола. Посылаю кого-то к чёрту.