Много шума и... ничего

Калинина Дарья Александровна

— Здесь нет про меня ни слова, — разочарованно сказала я, добравшись до середины. — Разве что я — это роскошная брюнетка с оливковой кожей и внушительным бюстом. Ничего подобного я раньше за собой не замечала.

— Недаром же говорят, что влюбленные видят предмет своей страсти несколько иначе, чем все остальные. Может, ты Фиме представляешься именно такой, — съехидничал Андрей.

— Видишь, не советовал же читать, только расстроилась, — пожалел меня Вася.

— Стойте, — вдруг поднял палец Андрей. — Представляете, его возлюбленная — военный.

— Что?! — воскликнули мы.

— Ну, служит в армии, — поправился Андрей. — Преподает технику владения боевым оружием. Оказывается,

он познакомился с ней еще прошлым летом здесь же, в Сочи. И весь год жил только ради волшебной минуты, когда они снова встретятся под пальмами на берегу моря, где-то в укромном гнездышке.

— Ничего себе, он эту фразу наверняка откуда-то содрал, — поразился Вася.

— Он так пишет про эту встречу, словно это дело решенное. Понятно теперь, зачем он презервативы пачками закупал, — закрывая тетрадку, резюмировал Андрей. — Наверное, она уже приехала, вот он к ней и удрал, пользуясь отсутствием родителей.

— Меня только интересует фраза о том, что его возлюбленная просто кладезь полезных сведений и, если бы не она и еще одна женщина, он бы никогда не нашел дело всей своей жизни?

— Можешь спросить у Фимы, он у нас Просто каким-то подпольным бабником оказался, — ехидно посоветовал мне Андрей и добавил:

— Как думаете, если мы подсунем эту тетрадку Суренычу, то, может, он на время переключится на своего сына и оставит нас в покое? А то еще в конце можно приписать, что эта возлюбленная категорически против Фиминого поступления в институт. Тогда уж Суреныч точно вплотную возьмется за Фиму, будет следить за каждым его шагом и на нас у него просто не останется времени.

— Как-то это подло, — заколебалась я.

— А не подло нас все время преследовать? — заголосил Андрей. — Вот пусть Фима и отдувается, к тому же ему все равно к институту надо готовиться.

— А почерк? — продолжала я колебаться.

— Такие каракули подделать ничего не стоит.

Насажаем побольше ошибок и помарок, Суреныч ничего и не заметит.

И, решительно схватив ручку, Андрей приступил к делу.

— Посмотрите-ка, — предложил он нам через несколько минут.

Мы посмотрели. Последние строчки о том, что Фима отказывался от учения в пользу любви, ничем не отличались от всего остального текста.

— Убедились, что Суреныч не заподозрит подлога? — с торжеством спросил Андрей.

— Ты опасный человек, — заметила я. — Вас этому на юрфаке учат?

Подложное сочинение мы захватили с собой, чтобы подкинуть его Суренычу, как только он появится. Оставить тетрадку на видном месте мы не решились, потому что ее могла найти и спрятать Фимина мама, спасая сына от гнева Суреныча. А мог найти и Фима, что было бы совсем скверно. Наши опасения были оправданны. Фимина мама явилась довольно скоро, Фима не явился вовсе, а вот сам Суреныч появился только под утро, заглянул к себе в домик, но спать не лег, а начал мрачно вышагивать по дорожке, ведущей к шоссе, явно ожидая возвращения сына. Думаю, здесь свою роль сыграло подложное сочинение, которое Андрей положил на столик, с риском для жизни проникнув во вражеский стан буквально за минуту до появления основного противника. Во всяком случае, Суреныч выскочил как ошпаренный, сжимая в руках злосчастные листки.

— Я знаю, где ты был, — таким приветствием огорошил Суреныч своего сына, который шел по дорожке с совершенно идиотским выражением лица. — Ты был у женщины, которая к тому же значительно тебя старше.

И он сунул под нос Фиме его же сочинение.

— Это же только сочинение, — попытался объяснить Фима, но схлопотал по шее и замолчал.

— Не смей мне врать, — прошипел разгневанный Суреныч, который лучше других знал, насколько сочинение близко к истине. — С этого момента тебе не разрешается

оставлять кемпинг без моего разрешения больше, чем на полчаса. И то только чтобы окунуться в море. Не хочу, чтобы меня считали извергом. Но все остальное время ты у меня будешь зубрить школьную программу, олух несчастный. А теперь марш спать. И не надейся, что тебе удастся меня надуть, теперь я буду следить за каждым твоим шагом!

Мы обменялись торжествующими взглядами.

— Дело сделано! — радостно сказал Андрей, когда отец с сыном скрылись за кустами. — Можем и мы пойти спать. Суренычу в ближайшие дни будет не до нас.

Пока мы спали, бедный лейтенант Игнатенко, на которого свалили все три дела о взорванных машинах, ломал голову над тем, как увязать эти происшествия друг с другом. О том, что все трое пострадавших в ранней юности были друзьями, ему доложили. Лейтенант с жадностью ухватился за версию какого-то общего для всех троих врага и всю ночь ее обдумывал. К сожалению, при свете дня выяснилось, что данная версия не выдерживает никакой критики. Во-первых, лейтенант так и не смог придумать причины, по которой таинственный злодей задержался со своей местью на столько лет. Если он провел все эти годы в местах лишения свободы, то тогда все складывалось. Однако двое из троих потерпевших твердо заверили его, что никаких уголовников в их прошлом не было. Самый большой срок, который получил один их приятель, было два года условно за разбитую телефонную будку. Во-вторых, сами взрывы, как выяснили эксперты, отличались между собой. То есть второй и третий были идентичными, а вот первый был значительно сильнее.

В этом случае обнаружили даже остатки взрывного устройства, чего не удалось сделать в двух других случаях. На месте тех взрывов не нашлось ничего, кроме двух пружинок, роль которых в автомобильном механизме эксперты затруднялись определить.

И наконец, единственный общий для всех трех потерпевших недоброжелатель приехал в Сочи уже после того, как прогремел третий взрыв. Это лейтенант выяснил с помощью «Аэрофлота».

Все-таки лейтенант решил поподробнее поговорить с этой дамочкой, которую двое из потерпевших считали своим преследователем. И свое утро он начал с телефонного разговора с ней. Позвонив и представившись, лейтенант назначил ей свидание на десять утра. Сначала она настаивала на двенадцати, но, услышав, что дело касается того пострадавшего, что лежит без памяти в больнице, охотно согласилась на более ранний срок.

До десяти часов лейтенант успел послать запрос в ту часть, где служила Елена Константиновна, и получил ответ, который его окончательно обезоружил.

По всему выходило, что Елена была любящей женой и счастливой матерью троих детей, которые отнимали у нее все свободное от работы время. Характер у женщины был вспыльчивый, но отходчивый. Долго злиться она не умела и сама первая шла на примирение, уверяя, что худой мир всегда лучше доброй ссоры. А от затаенной злобы страдает в первую очередь цвет лица. А свой цвет лица Елена Константиновна ставила выше всего на свете, поэтому близко к сердцу ничего и не принимала.

У лейтенанта никак не укладывалось в голове, как могла такая веселая, даже легкомысленная женщина так долго вынашивать план мести. Поэтому лейтенант решил сразу же раскрыть свои карты.

— Не скрою, — начал он разговор, когда Елена Константиновна устроилась напротив него, наполнив мрачный кабинет прямо-таки райским сиянием. — Не скрою, двое ваших друзей обвиняют вас в осуществлении трех взрывов, которые уничтожили три машины, а еще пострадал один ваш общий друг — Леонид.

Елена Константиновна откинулась на спинку стула и от души рассмеялась. Наконец она вытерла слезы, выступившие в уголках ее огромных глаз, и сказала: