Мода в саване
Шрифт:
Как показалось Кэмпиону, эта бравада прозвучала немного жалко.
— Вы собрались? — поинтересовался он.
— Ну конечно, еще в городе. Какого черта мы тут с вами треплемся в темноте?
Этот вопрос уже посещал мистера Кэмпиона, о чем он и сообщил своему собеседнику.
— Джорджия задернула шторы, чтобы это чертово солнце не слепило меня, — поведал Рэмиллис, бредя по комнате. — Очень заботливая у меня женушка, как вы считаете?
С этими словами он подозрительно повернулся и отдернул занавеску, впустив в комнату луч света. Очевидно, выражение лица собеседника его успокоило.
— У меня всего-то один чемоданчик и пара пальто, —
Он нетвердо подошел к зеркалу и принялся себя разглядывать. Кэмпион почувствовал прилив жалости. Посеревшее лицо Рэмиллиса было покрыто потом, глаза ввалились.
— Ради всего святого, где вы нашли выпивку в два часа ночи? — непроизвольно вырвалось у Кэмпиона.
Рэмиллис обернулся, и на мгновение на его лице показалась тень прежней мальчишеской улыбки.
— В винном погребе, — ответил он. — Пошли. Мне надо надеть пальто. Меня будут взвешивать, как багаж. Не нравятся мне эти парни. Не люблю людей, которые живут ради машин. И сам Делл мне не нравится. Не из-за того, о чем вы подумали, Кэмпион. Не из-за того. Мне он не нравится потому, что он — чертова механическая свинья.
Рэмиллис нашел пальто и принялся медленно в него втискиваться.
— Чертова сентиментальная свинья, насквозь провонявшая бензином, — продолжал он, покачиваясь в лучах солнца. Пальто трепыхалось у него вокруг ног. — Джорджии надо научиться видеть пропорцию. Все наладится, когда она приедет ко мне с Тартонами. Тогда у меня и ружье мое будет. Покажу им, что такое спорт. Вам же не нравится то, что я считаю спортом, да, Кэмпион?
— Нет, — ответил мистер Кэмпион, вспомнив, каким он был в школе. — Не нравится.
Рэмиллис рассмеялся, но тут же утих, и они отправились в путь. Устроившись в повозке, они поехали в ангар, стоявший на другом берегу. Рэмиллис напоминал большой и очень унылый твидовый сверток. Он пристроил свой чемоданчик на коленях, а Кэмпион взялся править. Им предстояло преодолеть почти три четверти мили по гравию и торфу, и поэтому они ехали медленно, чтобы избежать тряски. Рэмиллис сутулился и молчал. Светило яркое солнце, и Кэмпион с сомнением взглянул на закутанную в пальто фигуру соседа.
— На вашем месте я бы его снял, — заметил он. — Вы же задохнетесь.
— Вот Делл обрадуется, а? — сказал Рэмиллис. — Небось только об этом и мечтает. Этот тип наверняка трясется за свою добродетель и молится, чтобы я помер, чертова свинья. И кретин. Я вам кое-что скажу, Кэмпион. Вы небось думаете, что пьяный я куда хуже трезвого, да?
— Ну, — протянул мистер Кэмпион, опасаясь обидеть его, — что-то вроде того, пожалуй.
— Так и есть, — скромно подтвердил Рэмиллис, словно отвечая на пышный комплимент. — Так и есть. На самом деле Джорджию никто не знает. В этом-то и вся соль. Она безнадежно устарела. На самом деле она — хористочка 1902 года. Это в ней рабочая кровь играет. Мыслит она подобно старой деве. Уж я-то знаю! Носит пояс верности, который открывается обручальным кольцом. Через полтора месяца она приедет ко мне с Тартонами, а потом бросит сцену. Это мое пророчество. Вот увидите. Запишите куда-нибудь. Джорджия не вернется на сцену. Я кое-что замыслил. Я же не какой-нибудь слепой. У меня для них с Деллом припасен сюрприз. Простите за вульгарность. Мы же с вами плохо знакомы, так?
— Мы не друзья, —
— Да, — согласился Рэмиллис тоненьким голосом. — Очень, очень пьян! — Он расхохотался. — Меня бы уже вышвырнули из правительства, если бы не кое-что. Знаете, в чем дело? Я отлично управляю неграми. Моя провинция — самая захолустная дыра на свете. Если бы вы увидели моих негров, у вас бы волосы встали дыбом. Я сам иногда пугаюсь, хотя и привязался к ним. Остальное побережье старается о нас забыть. Не хотят, чтобы нас с ними ассоциировали. Но мы с неграми друг друга понимаем. Нам вместе удобно. Я их не боюсь. Я, знаете ли, вообще никого в мире не боюсь.
— Как это прекрасно, — вежливо пробормотал мистер Кэмпион.
Рэмиллис кивнул.
— Ненавижу страх. Один раз в жизни чего-то боялся — и справился с этим, — сообщил он с уже знакомой Кэмпиону наивностью. — А с этими двумя племенами у меня вообще отлично выходит. Взгляните-ка на этот самолет.
Их неохотно пропустили в ангар. Самолет наполовину высовывался на поле и выглядел весьма впечатляюще — изящная одномоторная машина на четыре места класса «Серафим» с характерным заостренным носом и особыми шасси, рассчитанными на приземление в Уланги. Но больше всего бросался в глаза золотистый цвет самолета, благодаря которому он напоминал яркую игрушку.
Вокруг стояли механики, явно пребывая в том унынии, какое неизменно охватывало их при встрече с любыми декоративными изысками. Один из них осмелел настолько, что решился высказаться:
— Его цветное превосходительство месяца через три получит все цвета радуги, — сообщил он, якобы обращаясь к коллеге, но на самом деле косо глядя на Рэмиллиса.
— До того момента он либо сломает себе шею, либо перепродаст самолет кому-нибудь, — вполголоса сказал Рэмиллис Кэмпиону. — Когда меня взвесят?
Поскольку практически все ответственные лица обедали, этот вопрос вызвал легкую суматоху. Мистеру Кэмпиону показалось, что его подопечный сознательно выбрал этот момент, чтобы решить свои вопросы. Повисла пауза, во время которой он наблюдал за приготовлениями к отлету. У стены ангара установили узкую деревянную платформу, на которой в ожидании журналистов тут же разместилось множество проводов и батарей. В угол поставили стеклянный графин и два огромных горшка с гортензиями.
Тем временем Рэмиллиса окружила небольшая группа, и Кэмпиона призвали выступить свидетелем того, что маленький чемоданчик не содержит ничего предосудительного. Затем чемоданчик запечатали — эта мера была излишней и изрядно смутила всех, кроме хозяина, который сам на ней настоял. После этого Рэмиллис вскарабкался на весы. На его бледное лицо вернулось прежнее пугающе бесшабашное выражение.
По поводу веса возражений не возникло, и подготовка подошла к своему благополучному завершению, как вдруг появилась Джорджия — нежная, грациозная и заботливая.
— Милый, — обратилась она к мужу, — тебе надо лечь. Я чуть в обморок не упала, когда увидела, что тебя нет. Пойдем обратно. Дорогой, тебе же лететь через пару часов. Отдохни, пожалуйста. Мистер Кэмпион, вы меня поддержите?
Это была очаровательная семейная сцена, и присутствовавшие были в подобающей степени тронуты. Слово «загул» читалось во всем облике Рэмиллиса, и Джорджия постаралась развеять начавшие ползти слухи самым прелестным выражением супружеской нежности, какое только мог себе представить сентиментальный британский рабочий. Кэмпион с облегчением заметил, что значок она сняла.