Модель
Шрифт:
— Новое — это то, что заставляет людей дорастать до себя…
— … Уж не знаю почему, но сейчас девственниц уже и не бывает.
И как вы думаете — отчего? — говоря это, она, только думала, что пожарит мои мозги — ответ мне был очевиден:
— Наверное, оттого, что они больше никому не нужны…
…После этих слов мы почти синхронно улыбнулись, глядя друг дружке в глаза.
— А вы мне, Петр Александрович, нравитесь. — Мне были приятны слова Златы, которой, как я уже
Невелика честь нравиться тому, кому нравится все подряд.
— Спасибо, Злата, мне это приятно, — я говорил искренне, потому что человек — это то, чем он кажется тем, кто рядом с ним.
— А знаете, чем вы мне нравитесь?
— Чтобы мне не гадать, скажи сама.
— Вы — не зануда.
Вы не стали поучать меня.
Не стали, например, говорить, что мне нужно учиться. — После этих слов девушки, мне пришлось продублировать улыбку:
— Я просто не успел это сделать.
А учиться тебе, конечно, нужно.
— Зачем?
Можете мне сказать?
Только не абстрактно, а конкретно.
— Могу, девочка, могу, — вздохнул я:
И конкретно, и абстрактно.
— Ну и скажите? — Злата уставилась на меня своими глазищами, а я понял, что вступил на тонкий лед.
Я почувствовал, что, если сейчас, в нескольких словах, не сумею привести аргументы, которые будут аргументами не только для меня, но и для нее, все то, что можно было назвать хрупким авторитетом, который я создавал в течение многих, до сих пор произносимых мной слов, в глазах этой девочки рухнет.
И я больше не сумею собрать осколки.
— Абстрактно — студенческая жизнь — очень веселая и приятная часть жизни вообще.
И тебе не стоит лишать себя этой части жизни.
А конкретно — это век — будет веком образованных людей.
Будет, — сказал я.
Потом подумал — стоит ли добавлять: «Пусть даже не в нашей с тобой стране…», — и не добавил.
Не знаю, во что я больше верил: в свою большую страну или в эту маленькую девочку…
— … Зачем, по-вашему, люди учатся?
— Затем, чтобы уметь.
— А зачем — уметь?
— Затем, что умеющие — живут интересней…
— …И-что?
Образованные люди не делают ошибок? — довольно ехидно уточнила девочка, видимо, надеясь на мою ересь — положительный ответ на ее вопрос.
Но я продемонстрировал ересь совсем иного рода:
— Образование не защищает от ошибок.
— Тогда — зачем оно?
— Чтобы разобраться в том, почему эти ошибки были сделаны.
— И с чего прикажете начать? — спросила Злата, продолжая строить ехидную мордочку, в полной уверенности в том, что ничего конкретного я предложить не сумею.
Но я улыбнулся ей в ответ.
И произнес без пафоса, зная, как есть:
— С начала, — словно бывает иной способ что-то начинать кроме начинания с самого начала:
— А это — как? — не сдавалась она.
— Что — как? — переспросил я, уточняя и первое,
— Как начать лучше?
— Читай хорошие книги, — просто сказал я, потому что лучшего способа что-то начать не существовало со времен изобретения книгопечатанья.
— А если у меня нет на это времени? — она задала вопрос; а я подумал: «Интересный мы народ. У многих из нас нет нескольких часов для того, чтобы прочитать хороший текст, но есть целая жизнь для того, чтобы не поумнеть…»
— … Читай хорошие книги, Злата, и у тебя будет больше времени, прожитого не зря…
— … Ладно… — вздохнула Злата. — Вам удается учить детей тому, что им нужно. — Я ответил ей совершенно серьезно уже не в первый раз.
А так как я продолжал улыбаться, ей вряд ли удалось понять — говорю я серьезно или нет:
— Детей нужно учить не тому, что нужно детям, а тому, что нужно взрослым.
— А вы сами-то хорошо знаете, ну, скажем, историю?
Помните, например, что крепостное право окончательно отменено в России в тысяча восемьсот шестьдесят первом году? — Девочка решила поехидничать, но я ответил, хотя и улыбаясь, совершенно серьезно.
Хотя и не зная — поймет ли меня девочка:
— Историю я знаю достаточно хорошо, для того чтобы понимать, что крепостное право в России окончательно отменено в тысяча девятьсот девяносто первом году…
— …Ну, а зачем мне нужна, скажем, высшая математика? — После небольшого молчания Злата изобразила на своем лице такое глубокое раздумье, что было совершенно очевидно — высшая математика не нужна людям ни за чем.
И, наверное, мне нечего было бы ей возразить, если бы я не знал точно:
— Затем, например, что всю жизнь ты будешь дифференцировать и интегрировать.
— Это, например, когда? — Серьезность с ее лица сошла, поменявшись местами с удивлением.
— Например, когда готовишь салат, ты вначале дифференцируешь, а потом — интегрируешь, — просто сказал я.
— А еще — когда? — Салат явно не исчерпывал всего ее представления о жизни.
И тогда я сформулировал свою мысль еще проще:
— Когда ругаешь, а потом — любишь.
— Да?! — Мне показалось, что задавая вопрос этим словом всего из двух букв и по крайней мере из двух миллионов смыслов, она хотела поставить на свое место не только меня, но и себя:
— Только что-то реальности с мечтами не пересекаются.
Как вы думаете — почему?
— Потому, Злата, что они и не должны пересекаться.
— Почему это?
— Потому что реальность не пересекает мечту, а начинается с нее.
— И в этой вашей реальности, по-вашему, мужчина и женщина должны быть друзьями? — прищурив глазки, спросила Злата.
— Возможно, — не вполне уверенно ответил я.
— А по-моему, дружба между мужчиной и женщиной — это просто нахальство…