Модель
Шрифт:
Но именно тогда Элия Вита задала мне первый из многих вопросов, на которые я не сумел ей ответить.
Не оттого, что вопросы были очень сложными для меня и я их не знал.
А потому, что я не хотел признаваться даже самому себе в том, что ответы на эти вопросы я знаю.
— Ты — русский художник.
Скажи мне — что это, по-твоему, значит?
И я замолчал, продолжая смотреть ей в глаза.
А она — сделала то же самое.
Разумеется,
Или то, что русский художник — тот, кто воспевает красоты России.
Да мало ли чего я еще мог бы сказать.
И, конечно же, все это было или по крайней мере могло быть правдой.
Только отчего-то мне не хотелось говорить ей то, что она могла и сама услышать по любому из каналов нашего телевидения.
А сказать, что для того, чтобы быть русским художником, нужно, кроме всего прочего, простить Родине все то, что она сделала, — почему-то не моглось.
И не почему-то — тоже.
Я промолчал — оттоптался на самом себе, промаршировал по мыслям, не лязгая подковами в тишине.
Не знаю — как истолковала Элия Вита мое молчание, как не знаю того — как истолковал бы его я сам, но она задала мне еще один вопрос:
— Я приехала с Запада, а вы, россияне, не любите Запад.
Почему? — Она произносила слово «Запад» — так явно с большой буквы, что можно было подумать, что некий мифический Запад — какое-то единое существо с ногами и руками, а главное — с какой-то одной головой.
Хотя я понял, о чем говорит Элия.
Но в ответ я вновь промолчал, потому что понимал, что никакой Запад не нанес моей Родине столько вреда, сколько нанесла России ее собственная власть.
И никакая российская власть не принесла России столько пользы, сколько принес ей Запад.
У России нет врагов.
Кроме самой России.
И это — самая большая боль для всех, кто Россию любит.
И еще я понимал, что мы страна, еще не научившаяся любить и уважать себя, хотя уже нашедшая кого ей ненавидеть и кого винить в своих бедах — но и по этой теме я промолчал тоже.
— Скажи, Петр, а ты — патриот? — Элия произнесла свой вопрос без вызова, скорее с любопытством; и, перед тем как ответить ей, мне пришлось вспомнить разговор, который произошел у меня с одним советником депутата какого-то, наверное, такого же, как и его советник…
…Советник, явно привыкший к тому, что его почтительно слушают, а может, просто не обращающий внимания на то, что его не слушает никто и почти никогда, уверенно сказал мне:
— Вы — русский художник, а значит, вы — патриот.
А значит, вы должны быть с нами — патриотами!
Вообще-то,
— А почему вы думаете, что патриот обязательно должен быть патриотом?
По своей инициативе я патриотам никаких вопросов не задаю.
Хотя один весьма интересующий меня вопрос у меня к патриотам есть:
— Что же они все-таки больше любят: грязь на улицах наших городов или наглость коррумпированных чиновников?
И однажды даже задал это вопрос какому-то чиновнику — сделав это, разумеется, зря, потому что чиновник пустился в рассуждения об истории.
Наверное, он думал, что патриотом человека делает вчерашний, а не сегодняшний день…
Но главное, что мешает мне всерьез относиться к патриотам, это то, что я, даже прожив некороткую жизнь, не знаю — что все-таки или на самом деле важнее: любовь к Родине или любовь к истине…
…Я встречал людей, говорящих, что наша Родина, Россия — самая лучшая страна в мире.
И никогда не спорил с ними.
Не потому, что, по-моему, Россия страна неудавшаяся.
Надеюсь — только пока.
Просто мне кажется, что тому, кто говорит, что Россия лучшая в мире страна, просто все равно — какая она на самом деле.
Может, у таких людей просто нет Родины?..
…Я молчал, потому что не мог в двух словах объяснить своей гостье, что для меня патриотизм не в тех, кто восхищается тем, что на Родине что-то хорошо.
Для меня настоящий патриот тот, кто ненавидит то, что на Родине плохо…
— … Ты — молчишь.
Это — честно, — прошептала Элия Вига, видя мое молчание, и я, хотя и услышал ее шепот, опять промолчал.
Потому что не мог найти слова, которыми сумел бы объяснить своей гостье, что честность и правда — иногда очень разные вещи.
— Я сейчас живу с папой; и мой папа называет себя патриотом, — Элия говорила не оценочно, а рассказывающее; и я улыбнулся ей в ответ, уверенный в том, что мои слова не обидят ни ее саму, ни ее папу:
— Возможно, это неплохо, но — утомительно.
— Мне кажется, что моего папу любовь к Родине никогда не утомляла.
— Я говорю не о твоем папе, а — вообще.
— По-твоему, любить Родину — для человека утомительно вообще? — Элия явно не понимала, о чем я говорю, и мне пришлось пояснить свою мысль.
— А я и не говорил, что это утомительно для человека.
— А — для кого?
— Для Родины.
— Почему?
— Потому что Родине приходится терпеть целую ораву любителей.
— И что же, Петр, по-твоему, любители Родине не нужны?