Модницы
Шрифт:
— Вы договоритесь? — Я не хочу оставлять Джейн и Аниту наедине, но у меня нет выбора. Если Гэвин от нас откажется, план не сработает.
Когда мы выходим на Пятую авеню, прочь от любопытных глаз, он поворачивается ко мне.
— Я умираю с голоду. Не хотите поесть?
— Ладно, — говорю я, изумляясь тому, что он еще не сбежал. Я бы сбежала на его месте, и как можно дальше. — Чего вы хотите?
— Не гаспачо.
— Чуть дальше по улице есть ресторанчик, где подают салаты и сандвичи.
— То, что надо. Пошли.
— Сейчас вы производите на удивление нормальное впечатление, —
— Я не знаю, как еще обращаться с Анитой, кроме как игнорировать ее, — объясняет он, и в его речи заметен аристократический акцент. — Аниту легче всего переносить в трансе.
— Почему вы ее терпите?
Гэвин пожимает плечами. Теперь, когда мы убрались от Аниты, он слегка расслабился. Его большие голубые глаза больше не занимают пол-лица.
— Мой агент ей верит, а я верю моему агенту. Она мастер своего дела.
Я собиралась было сказать то же самое о Джейн, но здравый смысл берет верх. Он все равно мне не поверит, так что я меняю тему.
— Мы очень взволнованы перспективой работы с вами.
— Правда? — спрашивает он с легким скепсисом.
Джейн причинила больше вреда, чем я думала.
— Не судите «Модницу» по главному редактору. Она скорее фигура номинальная.
Мы приходим в «Кафе Лу», и я открываю для него дверь. Там всего семь столиков, но из-за позднего часа — я и не заметила, но уже полтретьего — место находится без проблем. Хозяева сажают нас у окна, через которое льется солнечный свет. Несмотря на кондиционированный воздух, здесь тепло.
— Я сужу о «Моднице» по «Моднице», — говорит он, беря меню у официанта. — Это очень глупый журнал.
Я уже собираюсь произнести штампованную речь о нашем значении на культурном рынке, но не в силах этого сделать. Говорю правду.
— Да, я знаю. Но мы стараемся сделать его более содержательным. Вот за этим вы и нужны.
— Правда?
— «Модница» не может вот так вдруг превратиться в содержательный журнал. Наши читатели восстанут. Ваши работы помогут нам осветить важное и жизненное событие из мира искусства, в то же время давая читателям то, чего они хотят, — знаменитостей и высокую моду. Вы поможете нам хорошо выглядеть, — объясняю я.
Он обдумывает мои слова.
— А вы уверены, что не выставите меня смешным?
— Вот что будет, — начинаю я объяснять, чтобы успокоить его. — Мы пошлем фотографа и журналиста в вашу студию в Лондоне. Фотограф будет десять часов жаловаться на плохое освещение, пока журналист угощает вас ленчем и задает простые вопросы: откуда вы черпаете идеи? Кто на вас оказал влияние? Потом мы получим несколько слов от модельеров, чьи работы вы используете, — что-то вроде «рад участвовать в такой прекрасной выставке, это напомнило мне о начале собственного творческого пути». Потом мы найдем нескольких специалистов, которые будут хвалить и защищать ваши неоднозначные работы — «искусство должно развиваться или исчезнуть, риск вечного проклятия опасен, но награда искусства важнее». Я ерзаю, стараясь закрыться от солнца. — Нечего бояться. Это просто две тысячи слов, которые вы уже видели.
— И все? — Он словно читает контракт и пытается найти дополнения мелким шрифтом. Но мелкого шрифта нет.
— И все.
— Вы обещаете?
—
— Да нет вроде бы.
— Ну, тогда не стоит об этом беспокоиться. Не стоит вообще ни о чем беспокоиться, — уверяю я его. — Мы посвятим восемь замечательных страниц вашим работам, а вам придется только сфотографироваться на нашем фоне. Как думаете, вы с этим справитесь?
Гэвин Маршалл кивает и берет меню. Он устал говорить о деле.
— Что вы порекомендуете?
— Салат с курицей по-мандарински у них просто великолепен, — говорю я.
Когда официант наконец приходит, мы оба заказываем этот салат с курицей. Мы едим его, пьем лимонад и обсуждаем идеи, лежащие в основе «Позолоченной лилии».
С Гэвином интересно, и я стараюсь расслабиться, слушая рассуждения о том, что его работы отмечают бездуховность религии высокой моды. Не могу избавиться от мысли, что его тревоги насчет «Модницы» вполне оправданны. Я и правда не представляю, что они еще могут сделать — но что, если мое воображение ограниченно? Если о чем-то не подумала я, вовсе не значит, что об этом не подумают Дот, Джейн или Лидия. Как говорится, есть многое на свете, что и не снилось мне.
Иисус в наборе
У Лидии угловой кабинет, большой и просторный, здесь свободно помещаются семь человек. Когда я вхожу, Маргерит, Анна и Дот сидят на кушетке у окна. Дот положила ноги на кофейный столик, держа в одной руке чашку кофе, а в другой пышку. Следом входят старшие редакторы, с которыми мне приходилось общаться только на рождественской вечеринке, — Соледад и Гарри. Они берут бисквиты из коробки на столе у Лидии, садятся на софу в углу и начинают рассказывать про то, какое у них было ужасное утро. Атмосфера тут теплая, дружелюбная, и люди смотрят друг другу в глаза при разговоре. Вот на такие совещания ходят старшие редакторы.
Я немного нервничаю. Это типичный синдром новичка в школе — будет ли кто-нибудь со мной разговаривать, вдруг я потеряю домашнюю работу. Беру пышку и решаю, что непременно должна произвести впечатление. К этому дню я готовилась пять лет.
После пяти минут светской болтовни Лидия переходит к делу.
— Как некоторые из вас уже знают, в декабрьском номере мы попробуем кое-что новое. У Джейн родилась идея.
У всех на лицах крайний интерес, значит, только я уже знаю, что это за идея Джейн.
— Мы готовим статью о Гэвине Маршалле и устраиваем в ноябре для него прием, — объявляет Лидия, поглядывая на Маргерит, чтобы определить ее реакцию. Директор редакции не реагирует, Лидия скрывает разочарование и продолжает: — Как вы наверняка уже знаете, Гэвин — влиятельный молодой художник из Англии, очень авангардный, и его часто критикуют за использование религиозного символизма, — объясняет она Маргерит на случай, если той ничего не говорит имя.
Анна — в красных брюках, красном свитере с многослойными оборками и ожерелье из стразов — поднимает голову от блокнота.