Могу!
Шрифт:
— Коктейль? Хайболл? — предложил Ив.
— Хайболл… Но по моему рецепту: покрепче!
— Да, конечно.
Сначала сидели молча, нащупывали глазами, нацеливались и примеривались.
— Вы еще не отказались от своего замысла? — спросила Софья Андреевна, чувствуя, что этот вопрос безвреден.
— А вы разве помните хоть один случай, когда я отказался бы от задуманного? — огрызнулся Ив. — Если я ставлю перед собой «могу», то я не отказываюсь от него, пока не сломаю себе все зубы. Если мне что-нибудь нужно, то — нужно!
— Но зачем оно вам?
Софья Андреевна хотела задать этот вопрос пренебрежительно, пожав плечами, как будто говорит о какой-то пустячной прихоти, о случайном капризе и удивляется, как можно настойчиво интересоваться
— Зачем? Так ставить вопрос нельзя. Всякое «зачем» предполагает цель, а цели у меня нет: я ничего не добиваюсь своим «могу», а добиваюсь только его самого. Самоцель! И, значит, надо спрашивать не «зачем», а «почему».
— Хорошо, пусть так. Почему же ваше «могу» так нужно вам?
Ив неприятно поморщился.
— Вы работаете со мной вот уж 20 лет и до сих пор не понимаете меня. Почему мне нужно мое «могу»? Потому что оно — это я. Оно — моя природа.
— Я всегда так понимала и так понимаю. Но… Я знаю о вас много и вот что я вам скажу. Вы кажетесь прямолинейным, и, вероятно, думаете, что вы прямолинейны. Но — нет! Вы все время идете не прямо, а всегда идете по какому-то ломаному пути: то туда, то в сторону.
— Например? — обиделся Ив и посмотрел неприязненно.
— Я вспоминаю ваше прошлое. Ведь я его знаю! В Советском Союзе вы были видным партийцем из породы «верных сталинцев» и метили или в секретари крупного обкома, или даже в члены ЦК. Но потом, когда начался сталинский террор, вы своим инстинктом угадали опасность и бежали. Но бежали не куда придется, а в гитлеровскую Германию. Вы были коммунистом, но вас потянуло именно к сердцу нацизма. Разве это не ломаная линия? А в Германии вы стали работать не где-нибудь, а именно в Гестапо. Это тоже ломаная линия. А во время войны вы опять сломали ее, забыли и про коммунизм, и про нацизм, а занялись финансовыми делами, переехали в Швецию и стали собирать миллионы, т. е. превратились в заядлого капиталиста. Так вот каков ваш путь: коммунист — нацист — капиталист. Разве это не ломаная линия? Разве коммунист может стать нацистом, а потом капиталистом? Я женщина, и я этого не понимаю.
Она была довольна тем, что заговорила об этом. Это не позволяло Иву начать разговор о их деле и раздразнило его. Она знала, что он всегда бывает сдержан, но в то же время знала, что есть вопросы, от которых он теряет свою сдержанность. «Пусть он хоть немного погорячится! — быстро соображала она. — Тогда мне будет легче!»
— Вы этого не понимаете, — нехотя и снисходительно пояснил Ив, — потому что вы верите словам. Даже не словам, а ярлыкам. Вы думаете, что если на клетке в зоо написано слон, то в ней находится именно слон. В лучшем случае в ней может оказаться буйвол, а чаще всего в ней стоит только глупый осел. Моя линия ничуть не ломаная, а во всех своих частях прямая, и я все время иду прямо, никуда не сворачивая. Обком коммунистической партии, Гестапо и солидный пакет с акциями — одна и та же линия: прямая, но вычерченная разной тушью, красной, черной или желтой.
— Поворот от коммунизма к нацизму это — прямая линия? — насмешливо спросила Софья Андреевна, не то заинтересовавшись, не то поддразнивая и на что-то вызывая.
— Вы, кажется, думаете, — также насмешливо ответил Ив, — будто каждый член коммунистической партии — коммунист, а каждый член нацистской партии — нацист?
— А разве не так?
— Вспомните, что я сейчас говорил про клетку с надписью «слон», в которой стоит осел. По ярлыку, который для обмана или самообмана называют партийным билетом, такой человек — коммунист или нацист, но на деле…
— Но на деле?
— Что такое коммунизм или нацизм? — не ответил на ее вопрос Ив. — Принято думать, будто и то, и другое — учение, идея, принцип, доктрина… Может быть, в годы борьбы за захват власти оно так и было, но сейчас это — мертвый анахронизм. Я слишком хорошо знаю: коммунисты коммунизмом не интересуются,
Софья Андреевна знала, что Ив не умеет воодушевляться. Не воодушевился он и на этот раз. Но, сказав последние слова, он почему-то встал с места и выпрямился. Несколько секунд промолчал, во что-то всмотрелся, а потом опять заговорил.
— Видите ли… Сотни лет назад жил в своем замке владетельный граф. А в его лесу жил угольщик в яме. У графа было все: сила, богатство и власть. А у угольщика не было ничего. Это был не человек, а оборванный и голодный нуль. И он никогда и никак не мог стать графом. Не мог и знал, что не может. Не только разумом знал, но и всем своим естеством. Вот точно так же, как всем своим естеством знает лягушка, что она не может стать орлом и полететь под облака. Каждая клеточка ее мозга, нерва и крови знает, что взлететь она не может. И угольщик это тоже знал. Лягушка знала это в своем болоте, а угольщик — в своей яме. Да? Да! Но так было раньше, теперь же оно не так. Теперь чистильщик сапог знает и чувствует, что он может стать миллионером, сенатором или главой своего тред униона. Президентом? Да, даже и президентом! Он не станет ни тем, ни другим, ни третьим, но он знает: он может стать! В нем есть сознание: «Могу!» У угольщика в яме такого сознания не могло быть, а у уборщика мусора в Бруклине оно есть. Это хорошо? Да, это очень хорошо, потому что раскрывает перспективы перед каждым человеком и перед нацией. Но это и очень плохо, потому что создает особую психологию: психологию человека-могу. Вы понимаете, что это значит? Это — наша эпоха: эпоха пробуждения и укрепления «могу» в людях. И вы понимаете, к чему это приведет и к чему это уже привело?
— Кажется, понимаю! — неуверенно сказала Софья Андреевна, но тут же решительно отказалась. — Нет, не понимаю!
Подняла глаза и посмотрела на Ива.
— Человек-могу уже вышел на арену истории! — ответил Ив, и Софья Андреевна видела, что он отвечает не для того, чтобы объяснить ей что-то, а для того, чтобы еще раз сказать себе то, что он хочет сказать. — Такой человек народился давно, он уже жил и тысячу, и две тысячи лет назад, но он всегда был только одиночкой, случайностью, эпизодом. В наше же время он становится явлением. В этом — смысл нашей эпохи. Она — эпоха человека-могу. Он уже стал собираться в прочный и сильный кулак, он перестал быть одиночкой. Как называется этот кулак? Все равно! Для него еще нет имени, а потому он называется старыми словами: коммунизм, нацизм, фидеизм… Вы спрашиваете, может ли коммунист стать нацистом? Вы это спрашиваете только оттого, что не понимаете: ни коммунизма, ни нацизма как идеи нет, все это только ярлыки на бутылке. А что же в бутылке? В ней — человек-могу. В этом человеке нет ни марксова «Капитала», ни гитлеровского “Mein Kampf”, ни бреда о Новой Европе, ни бреда о всемирной победе коммунизма. В человеке-могу есть только одно: власть.
— Послушайте, — пересилила себя Софья Андреевна и попробовала улыбнуться. — А это не страшно?
— Смотря для кого. Но ведь это не все. Почему в наше время такая тяга к диктаторству и к диктатуре? Многие думают, будто это результат политических событий и сложившихся отношений. Нет, думать так, значит не видеть внутренней сути. Это — не политика, это — психология современности. Это порождено человеком-могу, т. е. угольщиком в угольной яме, который уже готов стать графом и видит, что графом он может стать. Возьмите десяток или два случайных людей из любой толпы: двое-трое из них — потенциальные диктаторы большого или маленького калибра. Большого или маленького, но — диктаторы!