Могу!
Шрифт:
— Но остальные семеро-восьмеро? — спросила Софья Андреевна, чувствуя, что она должна что-то возразить и что-то опровергнуть.
Ив нехорошо усмехнулся.
— Остальные? — брезгливо переспросил он. — Я уже сказал вам: человек-могу — еще не все. Он был бы бессилен, если бы не было этих семерых-восьмерых. Кто они? Они на диктаторство, конечно, неспособны, в них нет ни признака «могу», но зато они способны на другое: на подчинение диктатору. Вы помните, в прошлый раз мы говорили о таких людях. Они тянутся к подчинению и готовы подчиняться. Не за страх, а за совесть, не по принуждению, а по доброй воле. Вероятно, они сами не знают, насколько они готовы к подчинению и как сильно хотят его, но они готовы и хотят. Они будут рады подчиниться и найдут даже свое счастье в
Он сел в кресло и стал деловито, со вкусом закуривать сигару. Софья Андреевна молчала, смотрела перед собой и все сильнее чувствовала, что Ив неправ, что она не хочет, чтобы он был прав, и должна возразить сильно и веско. Но ни слов, ни мыслей не было.
— Вы как-то спрашивали меня, — продолжал Ив, — раскуривая свою сигару и приняв прочную позу, — могу ли я заставить мать возненавидеть своего ребенка? А можно ли заставить нормального человека утверждать, что дважды два — пять? Вы скажете, что это очень легко и просто сделать: надо приставить ему ко лбу револьвер и сказать, что вы размозжите ему череп, если он не согласится с тем, что дважды два — пять. Двенадцать из дюжины испугаются револьвера и в ту же секунду согласятся: «Пять!» Но ни один из них внутри себя в это «пять» верить не будет, а всякий будет убежден: «Четыре!» Но вот коммунисты на наших глазах добиваются того, что двое-трое из дюжины уже начинают в это «пять» верить: верить твердо, убежденно, непоколебимо и даже с блеском в глазах. Что вы смотрите с таким сомнением? Но ведь еще так недавно не двое и не трое, а миллионы людей верили в то, что Сталин — гений и отец народов. Ведь верят даже и сейчас эти и другие миллионы в то, что Хрущев проводит мирную политику, что в СССР царит полная свобода и что полунищие колхозники живут зажиточной жизнью. То же было в гитлеровской Германии: даже честные люди в истреблении евреев видели высшую справедливость, в порабощенных народах видели какую-то «Новую Европу», а в палачах — философов и моралистов. Разве все это не то же, что дважды два — пять? Разве это не высшая степень «могу»? А с другой стороны, — выпрямился и возвысил он голос, — разве это не высшая степень подчинения? Сталин и Гитлер смогли заставить полюбить себя… Разве это легче, чем заставить мать возненавидеть своего ребенка? Так почему же вы не понимаете меня? Почему вы не понимаете, что если я заставлю эту женщину добровольно прийти ко мне, то это будет то же, что и дважды два — пять. «Могу!» Она добровольно придет и добровольно скажет «Пять!» Вам это непонятно?
— Да, непонятно!.. И, вероятно, потому непонятно, что я не хочу понимать это. Не хочу! Слышите вы? Не хочу!
— Не хотите? — опять нехорошо усмехнулся Ив, и его лицо сделалось холодным и тяжелым. — Все равно, вам рано или поздно придется понять. Сейчас вы, как и многие другие, прячетесь. Но ведь вы не спрячетесь!
— От чего?
— От того, что уже началось и от того, чем кончится. Говорят, что сейчас идет холодная война между свободным миром и коммунизмом. И люди спрашивают себя: кто победит?
— Кто же?
— Побеждены будут все. А победит человек-могу. Он уничтожит и свободный мир, и коммунизм. Прежний человек со всем тем, что называлось «человеческим», обречен. Настала эпоха человека-могу.
Софья Андреевна знала Ива давно и, казалось ей, знала его хорошо. Но сейчас она смотрела на него так, словно видит его по-новому, во весь рост, как не видела никогда раньше. Он стал непонятнее и сложнее, и вместе с тем она почувствовала обостренную враждебность к нему, непохожую на ту, какая была в ней прежде, давно, всегда. Это не была враждебность человека к человеку, в этой враждебности не было ничего личного, что касалось бы их двух, Софьи Андреевны и Ива. Враждебность шла из невидимых глубин, из тайников интуиции, похожая на ту враждебность,
И вместе с тем, не веря себе, с небольшим страхом она чувствовала своеобразный гипноз силы, власть тех невидимых волн, которые исходят от силы и покоряют не своим проявлением, а только тем, что они есть, т. е. покоряют не воздействием, а одним своим присутствием. Она возмутилась: «Неужели он так силен? Неужели он настолько сильнее меня? Чем же он силен?»
— А я? — с вызовом спросила она. — Кто же, по-вашему, я? Из тех, которые подчиняют, или из тех, которые подчиняются?
— Вы? — не сомневаясь в своих словах, ответил Ив. — Вы принадлежите к очень распространенной категории: вы способны подчиняться тем, которые сильнее вас, но вы умеете и подчинять тех, которые слабее. Вы — ротный командир, средний командный состав. Вам обязательно нужен тот, кто командует вами, потому что без него вы не будете знать, что приказать роте: идти ей направо или налево? В вас есть кусочек «могу», но небольшой кусочек. Вы не лишены инициативы, но вам нужна инициатива более сильного. Вы — подчиняющий подчиняющийся, вот кто вы!
Софья Андреевна почувствовала себя оскорбленной его ответом. «Я — только ротный командир? Хорошо же! Посмотрим!»
— Но мы опять говорим не о том, что нам нужно! — переменил тон и повысил голос Ив. — Мы говорим не о деле… Почему мы, когда встречаемся, говорим так много ненужного?
— Вероятно, потому, что оно нам нужно. Оно нам нужно, но нам не с кем говорить о нем, только друг с другом.
— Вероятно, поэтому… — спокойно и лениво согласился Ив. — Но давайте же говорить о деле. Я завтра уезжаю, и мне надо знать, решились вы или еще не решились? Неужели вы все еще раздумываете и колеблетесь? Возьметесь вы за мое дело или не возьметесь? Да или нет?
Софья Андреевна опустила глаза: она не хотела, чтобы Ив видел их и увидел то легкое торжество, которое заискрилось в них. «Ага! Все-таки ты сам заговорил об этом!»
Ответ у нее, конечно, был готов: несколько дней обдумывала она его и проверяла. Но ответила не сразу, а сперва почувствовала вкус своего ответа. «Вот ты сейчас узнаешь, кто я, ротный командир или начальник штаба!» — быстро подумала она и в упор посмотрела на Ива, с деланным безразличием пожав плечами.
— Возьмусь ли? Не знаю!
— Чего не знаете? Своего ответа не знаете?
— Да! Представьте себе, что я до сих пор не знаю, соглашаться мне или не соглашаться.
Иву захотелось грубо прикрикнуть на нее, но он сдержался.
— Когда же вы соблаговолите решить? — язвительно спросил он. — Через год? Через десять лет? Ведь я завтра уезжаю!
Софья Андреевна поправилась на кресле, готовясь ответить.
— Хорошо! — примирительным тоном начала она. — Я вам сейчас все скажу. А вы поймите меня точно.
— Говорите! — приказал он.
— Сказать по правде, я, кажется, согласна помогать вам в этом деле. Но сегодня мне это только так кажется. С уверенностью я вам сегодня ничего не обещаю: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет… Почти все будет зависеть от вас: согласитесь ли вы на мои условия и как вы согласитесь. Честно или с задней мыслью?
— Говорите! — повторил Ив.
— Начну с того, что сознаюсь: план у меня уже готов и продуман до каждой запятой.
— Я в этом не сомневался… Каков ваш план?
— Я вам его не скажу. Вам надо уезжать? Уезжайте. А я останусь здесь и буду ждать.
— Чего?
— Наития. Головой я решила: за ваше дело я возьмусь. Но мне нужно еще и наитие… вдохновение! И если оно скажет мне — «Да!» — я приступлю к делу и сделаю его в неделю. Не все дело, конечно, но самый важный первый шаг.
— А если оно скажет «нет»?
— Тогда не будет ничего. Тогда вам придется или отказаться от своего замысла, или самому придумывать план, или искать другого помощника.
— Благодарю вас! — сердито буркнул Ив.
— Уезжайте. Если я решусь, я все сделаю без вас: вы будете лишним. Почему вы смотрите так недоверчиво? Вы боитесь доверить мне задаток? Задатком вам, конечно, придется рискнуть, и не малым.