Могу!
Шрифт:
— Но как же так? Завтра?
— Если вы видите, что ваш дом рушится, то вы даже до завтра не будете ждать, а в ту же секунду выбежите из него. Да, не позже, чем завтра. Вы сейчас взволнованы, даже потрясены, но когда вы немного придете в себя, вы увидите, что я прав и что медлить нельзя. И тогда вы скажете мне спасибо.
— Нет, я… Я и сейчас очень вам благодарна, Федор Петрович! — не зная, надо ли говорить это, сказала Юлия Сергеевна. — Вы ведь для меня… Вы… И я знаю, вы сильный человек!
— Да, я сильный. Со мной не пропадете.
— Но неужели же все
Она не сдержалась, схватила Ива за руку и слегка притянула ее к себе. Движение было отрывистое, нервное, оно непроизвольно вырвалось у нее. Но Ив понял его так, будто она ищет опоры, и ищет именно в нем. И он с неуверенной ласковостью погладил ее по волосам. Она подняла глаза.
— Думайте! — повторил он. — Думайте и… и верьте мне!
Постоял около нее секунд десять и отошел.
— Я сейчас уйду! — добавил он. — Вам надо побыть одной. До завтра! А у меня все готово, и положиться на меня вы можете.
Когда он ушел, Юлия Сергеевна стала ходить по комнате. Ходила быстро и смотрела широко раскрытыми глазами, но, вероятно, плохо видела то, что было перед нею: не заметила, как дошла до стены и чуть не споткнулась о нее, а потом на ходу ударилась о край кресла. «Маме ни слова! Маме ни слова!» — повторяла она себе, но кроме этой одной мысли не могла ни найти, ни сложить никакой другой.
И вдруг внезапная боль судорогой сжала ее сердце. Сжала так сильно, что она остановилась и даже перестала дышать, готовая застонать. «А Виктор?» — мучительно спросила она себя. И только в эту минуту поняла, что она ни разу о нем не подумала. «А Виктор?» — еще раз спросила она себя. И почти упала на подушки дивана, пряча в них лицо и затыкая ими свой рот.
Глава 18
Юлия Сергеевна говорила быстро, нервно, чуть ли не горячечно, отрывала фразу от фразы и очень торопилась. Она хотела как можно скорее рассказать о том, что ей сказал Ив, хотела все передать как можно точнее и не пропустить подробностей, которые казались ей нужными, но срывалась и путалась.
Табурин угрюмо слушал, опустив голову и не смотря на нее. Он ни разу не перебил, ни разу ни о чем не спросил, а напряженно слушал, стараясь понять не только то, что говорила Юлия Сергеевна, но и то, как она говорила. Время от времени он взглядывал на нее, но быстро, мимолетно, не позволяя себе останавливаться глазами. А она все говорила и не могла остановиться, хотя рассказала уже все. Но чуть только замолкла, как сейчас же спохватилась: ей начинало казаться, будто она что-то забыла сказать или плохо разъяснила, а поэтому по нескольку раз повторяла одно и то же.
Наконец Табурин понял, что она сказала уже все, и поднял глаза.
— И что же? — неопределенно спросил он. — Что вы теперь думаете?
— Я? Я ничего не думаю… Я мечусь! Я не могу ни на чем остановиться, не могу ухватиться за что-нибудь… Все куда-то полетело и летит. Разве вы не видите? Я только мечусь!
— Нет,
— Мне не с кем говорить… Только с вами! Не с мамой же… Помогите мне!
— Помочь? Господи! — даже всплеснул руками Табурин. — Да я не знаю, что я сделаю, чтобы только… чтобы только… Но что же я могу? Разве я могу решать за вас?
— Нет, не решать, а… а… Скажите, что вы думаете? Посоветуйте, что мне делать?
— Посоветовать? Вот этого-то я больше всего и не хочу! Никогда не даю советов и не люблю тех, которые их дают. И когда меня просят посоветовать что-нибудь, я всегда отвечаю так: «Я могу дать вам только один совет: не слушайтесь ничьих советов, а поступайте по своему усмотрению!» Ведь каждый же совет гроша ломаного не стоит!.. «Я бы на вашем месте»… — передразнил он. — А разве может другой человек сделаться мною и встать на мое место? Он решит по-своему, а не по-моему, колоссально по-своему! Решит так, как он думает, как чувствует, как хочет. Так что же это за вздор такой будет? Решит он, а поступать буду я? А отвечать за решение буду я? Колоссальный вздор!
— Нет, я… я… не совет… Я только хочу, чтобы вы сказали мне, что вы думаете.
— А разве я что-нибудь думаю? Ничего я еще не думаю, не успел еще!
— Но вы будете думать?
— Конечно, буду! Грандиозно буду!
— Так знаете что? Думайте вслух! Все, что в голову придет, вслух говорите!
— Гм… Вслух?
— И я тоже вслух буду думать. Вы, конечно, правы, и советовать нельзя, но… но обсуждать? Обсуждать ведь можно?
— Даже должно! Гигантски должно! Как же можно без обсуждения? Ведь тут перед вами даже не вопрос, а запутанный узел, лабиринт какой-то!
Он энергично потер ладонью затылок. Потом стремительно вскочил с места, но опомнился и сейчас же сел.
— Но неужели же… Неужели они могут подозревать меня? — неуверенно спросила Юлия Сергеевна, сама боясь своего вопроса.
Табурин уперся глазами в пол, как будто хотел что-то разглядеть там, как будто ответ был именно на полу. А потом коротко и решительно ответил:
— Могут!
— Могут? Неужели могут? Подозревать? Меня?
— Если они могут думать такую небылицу, будто убил Виктор, то могут думать и другую: будто вы с ним были в заговоре.
— Заговор? Какой заговор? — не сразу поняла Юлия Сергеевна. — Ах, да!.. Жена и ее любовник сговорились и убили мужа… Так?
Табурин скривился: его кольнули эти слова. Юлия Сергеевна увидела, что ему больно, и протянула ему руку. Он взял ее и задержал в своей. Потом встал с места и начал ходить по комнате. Не бегал, как обычно, а ходил медленно. Прошелся несколько раз взад и вперед, постоял у окна и опять стал задумчиво ходить, опустив голову. Молчал. Юлия Сергеевна тоже молчала. Но это было не обыкновенное молчание, это был безмолвный разговор. Ни один из них не знал, что думает другой, но их мысли шли одним общим путем, по одному общему направлению. И каждый знал, что эти мысли совпадают, почти повторяются, говорятся хоть и про себя, но, вероятно, одними и теми же словами. Так прошло минут 5–7.