Мои друзья
Шрифт:
Монотонно, с хрипотцой ведут долгий, нескончаемый разговор старые ходики с потешным скоморохом на циферблате. Здесь, под ними, за столом я готовил прежде уроки. Когда задачи не выходили, ходики будто подтрунивали надо мной. Я сердился на них, тянул вверх гирю и передвигал назад стрелки.
И сейчас, будто по мановению этих волшебных стрелок, время отступило, и вновь перед глазами памятные годы…
На дворе темно, сумеречно. Бабушка кашляет, зажигает лампу. Я допиваю чай, кладу в ранец учебники. Выскакиваю на мороз и на лыжах лечу в школу. А школа моя
Арина Петровна ставит на стол поющий самовар и лукаво подмигивает:
— Помнишь, как чай-то морковный заваривали?
Я молча киваю. В тусклом серебре самовара видно, как мы улыбаемся друг другу.
Стол полнится яствами: капуста с сахарным ледком, соленые огурцы, крынка топленого молока с солнечными пенками…
Вдруг кто-то загремел в сенях ведрами, заскребся. Арина Петровна приоткрыла дверь, впустила кота.
— Васька-полуночник пожаловал!
Большой дымчатый кот важно прошелся по комнате. Выгнул спину дугой, замурлыкал и стал тереться о бабушкины валенки.
— Знает Васька, когда прийти, — шутит она. — Всегда к ужину поспеет.
Услышав свое имя, кот поднимает голову, топорщит усы, облизывается и чуть слышно мяучит…
Я бросаю ему кусочек сала и не торопясь, по очереди пробую разные угощения.
Арина Петровна сидит напротив, подперев голову руками.
— Помнишь, как ты с Ваней Батуевым в лесу заплутал? Ушел на зорьке снегирей ловить, а вернулся с первой звездой. То-то страху в дом напустил!
— Снегиря-то поймал?
— Какое там снегиря!.. Чуть уши в лесу не оставил.
Мы хохочем и припоминаем другие забавные случаи.
Потом бабушка становится вдруг серьезной, достает из стола старый бархатный альбом с медными застежками — подарок матери. И передо мной родные, знакомые лица. Меть в окружении деревенских ребят. Первая учительница Мария Николаевна. Фронтовая фотография отца…
— Так-то, милок, — покачивает головой Арина Петровна, поправляет платок и захлопывает альбом. — Помянули, значит. Ну да хватит кручиниться. Глянь-ка теперь сюда.
Она встает, роется в ящике буфета и вынимает из него то разрисованные спичечные коробки, то зеленую рыбку из картона, то золотые шишки.
— Узнаешь?
Я перекладываю игрушки с ладони на ладонь и припоминаю, вновь припоминаю те военные новогодние праздники…
…Целым классом собирались, бывало, у школы и с криками бежали через глубокие сугробы к лесу.
Морозное утро. В бору тишина. Но вот леденящую тишь нарушают звонкий ребячий смех, крики, возня. Мы разбегаемся по сторонам и где-нибудь на краю снежной поляны облюбовываем пушистую красавицу елку.
Домой возвращаемся счастливые, с посиневшими от холода носами.
Помнится, бабушка Арина была настоящей искусницей. Помогала мне строить из коробков игрушечный поезд. Из шишек и спичек мастерила веселых плясунов, из тряпок и ваты шила зайцев, белок, медведей… Хоть неказисты были
Невольно я опускаю голову; мне становится стыдно. Стыдно за то, что редко писал письма, а ведь бабушка осталась после войны совсем одна. Старший сын погиб под Ржевом, младший пропал без вести…
Арина Петровна между тем кладет руку мне на плечо:
— Не надо, милок. Не надо. Давай-ка я лучше тесто замешу. Твои любимые маковые пироги испеку.
«Все-то помнит», — отмечаю я.
За окном идет снег. Я слушаю неспешный окающий говорок бабушки, и во мне пробуждается нечто светлое, доброе, вечное. Я вновь обретаю дорогу к своему далекому детству.
БЕЛЬЧОНОК НА ПЛЕЧЕ
Весна на нашей улице начиналась потоками талой воды, птичьим гомоном, звонким мальчишеским свистом. Ребята обновляли самокаты, гоняли на пустыре в футбол, резались в городки, только Петька Зуев просиживал допоздна в сарае — ракету строил. Все с нетерпением ждали: вот-вот полетит. Но в самую последнюю минуту перед взлетом к далекой голубой звезде Арктур случилась авария — вспыхнуло горючее. И по двору пронеслось облако едкого дыма. Дворничиха Настасья с перепугу пожарную команду вызвала.
Угрюмые пожарники долго бродили по двору, искали поджигателя, но Петька как в воду канул. Так пожарники ни с чем и уехали. А неугомонный изобретатель продолжал свою деятельность. Вскоре после ракеты он вздумал луну наблюдать. Из отцовского полевого бинокля соорудил телескоп и до часу ночи бегал по крыше — позицию выбирал.
Наутро снова вздыхали жильцы: ну и парень! Вечно что-нибудь сотворит…
Но больше всех ворчала мать.
— Ума не приложу, — разводила она руками. — Не для него ли стараюсь, а Петька совсем от рук отбился. Ну разве не чумовое дело по крыше ночью с трубой лазить! А что проку от этих звезд… Тьфу! На земле, чай, живем.
Но Петька жил чуть выше. Он без конца мечтал, фантазировал… А однажды в журнале увидел снимок лыжника с белкой на плече. В заметке прочел: в Архангельском, под Москвой, белки садятся людям на плечи и прямо из рук берут орехи.
И Петька во что бы то стало решил завести бельчонка. С того дня он стал заядлым театралом. Каждое воскресенье, отутюженный и нарядный, спешил в Театр юного зрителя.
«Вроде на человека походить стал…» — подумала мать. И тут-то сын и удивил ее.
Однажды после спектакля он явился к обеду сияющий.
— Ну как? — подняла голову мать. — Понравилось?
Вместо ответа Петя протянул ей бельчонка. Мать уронила половник в щи и побледнела от возмущения:
— Где взял?
— На рынке.
— Значит, заместо театра, ты на эту тварь экономил?
Петька покраснел, надул губы.
— Да где мы белку держать будем? Небось не зверинец у нас, а коммунальная квартира.
Но Петька не растерялся.
— На кухне…
— На какой такой кухне? — еще пуще возмутилась мать. — Там люди обед готовят, а ты им зверя.