Монстр сдох
Шрифт:
— Я кое-что принесла, Клементина Егоровна.
— Заходи, — женщина ногой толкнула дверь, вошла первая. Подождала, пока Лиза сядет на диван.
— Чаю хочешь?
— Не отказалась бы. На улице морозище.
— То-то и носишься, как шальная.
Мягко двигаясь, как большая жирная кошка, Клементина заварила чай в синем фаянсовом чайнике, поставила вазочку со сдобным печеньем. Уселась напротив.
— Давай, чего там у тебя?
Лиза молча передала конверт с десятью стодолларовыми купюрами. Женщина посчитала, сложила деньги обратно в конверт, отодвинула на середину столика.
— От кого?
— Не ведено пока говорить. Влиятельный
— Чего он хочет?
— Я же говорила. Девочку и мальчика попридержать, не спускать на конвейер.
— Почему именно этих? Тут детишек полно. Ничем не хуже.
— Не знаю, Клементина Егоровна. Я просто посредник. Он сказал, это только задаток.
— А целиком сколько?
— Если получит неповрежденными, вроде пять штук готов отстегнуть.
— Всего-то? Да на них контракт на четвертной. За этой парочкой особый присмотр. Пусть твой человек эти пять штук сунет себе в задницу.
Лиза опустила глаза, подула на чашку.
— Передам, Клементина Егоровна.
— Что передашь?
— Ваши слова передам.
Клементина сняла очки, опустила их поверх конверта, Без очков выглядела усталой, измученной. Седая пакля волос, собранная в пучок на затылке, придавала ее облику поэтическое выражение.
— Не знаю, откуда ты взялась, девочка, — произнесла грустно, — и кто тебя подослал, но пугать меня не стоит. Бесполезно. Гляди, сама не напугайся!
— Что вы, Клементина Егоровна! Вы не так поняли.
Я имела в виду, что передам ваши новые условия.
Сколько вы хотите за детишек?
— Пей чаек-то, пей, остынет… Кто-то усердно копает под Поюровского, я давно заметила. Но так просто вам Василия Оскаровича не свалить. И знаешь почему?
— Я вообще не понимаю, о чем вы.
— Не надо передо мной строить целочку, я тебя, детка, насквозь вижу… Кто бы за тобой ни стоял, Василий Оскарович не вашего замаха человек. Так и передай своим. Василий Оскарович в таких мирах витает, куда ваши поганые доллары не достанут.
Лиза испугалась, что напортачила, ее смутил какой-то восторженный огонь, запылавший в очах ужасной бабы.
— Вы влюблены в него, да? — вырвалось у нее. Эти слова будто отрезвили Клементину. Она вернула очки на нос, достала из халата изящный дамский носовой платок, шумно высморкалась.
— Пятнадцать тысяч — и ни копейкой меньше. Но из рук в руки. Хочу увидеть этого купца. Эти гроши забери себе на конфеты.
— Хорошо, — Лиза взяла печенье из вазочки. — Думаю, он согласится.
— Бабки против товара.
— Я поняла, Клементина Егоровна.
— Водки хочешь?
— Спасибо, боюсь усну. Еще работы много.
— Теперь так, — Клементина совершенно успокоилась и говорила обычным, настороженно-повелительным тоном. — Насчет того, кто кого любит. Я ведь приметила, как ты третьего дня во флигелек шмыганула. И что на тебе было надето, видела.
— Побойтесь Бога, Клементина Егоровна. Разве я посмею!
— Ты-то как раз посмеешь, да и Вася на свежатинку падок. Я не об этом. Задирай ноги с кем хочешь, но наградишь какой заразой, пеняй на себя. Ты девка ушлая, но настоящей беды, похоже, не видела. Я тебе ее в два счета устрою.
— Напрасно вы так, — потупилась Лиза. — Я блюду себя. У меня и анализы все на руках.
…Именно с Поюровским у нее была назначена полуночная встреча, и именно в том самом флигельке.
Флигелек особенный, обустроенный для почетных пациентов на случай
Лиза раскрутила Поюровского в один заход. Доктор завел обычай всех новых сотрудников, неважно какого уровня, хоть раз принять лично, освидетельствовать тет-а-тет, тем более это касалось тех, кого рекомендовали извне. Он верил в свой телепатический дар и не сомневался, что вряд ли кому удастся утаить от него поганые намерения.
Лиза явилась на собеседование в коротеньком простеньком платьице, не надев ни трусиков, ни лифчика, в искусном макияже, предполагающем образ озабоченной дегенератки, истекающей половым соком. По ее догадке такой тип должен быть наиболее привлекателен для пожилого плейбоя, наверняка имевшего какие-то сексуальные проблемы. Она не ошиблась: Василий Оскарович клюнул без промедления, как старый окунь на угодившую под корягу сочную плотвичку. Беседа вылилась в яркую, праздничную любовную прелюдию. Едва задав пару, тройку дежурных вопросов — кто такая, откуда, зачем к нам, — и получив столько же невнятных, с грудным придыханием ответов, Поюровский приступил к главному:
— Про меня слышала? Наверное, уже наговорили чего-нибудь этакого? Со скороминкой?
Лиза не умствовала.
— Хотите правду, Василий Оскарович?
— Почему бы нет.
— Я пришла сюда из-за вас.
— ?
— Матушка у вас лечилась несколько лет назад. Вы меня, конечно, не помните. Я была тогда маленькой пигалицей.
— Интересно. И что дальше?
Лиза подняла глаза, полные истомы.
— Я боролась с собой, но ничего не могла поделать.
Не выгоняйте меня, пожалуйста.
Поюровский привык к победам, недаром прожил почти шестьдесят лет, но таких скорых у него давно не было.
— Чем же я тебя так привлек, девушка?
— Вы великий человек, — просто ответила Лиза.
— Тебе-то откуда знать?
К этому моменту Лиза уже определила, как себя подать: лексика архаичная, душевный трепет, стыдливость на грани обморока от сдерживаемого желания.
Безграничная лесть. Поюровский — интеллектуальный маньяк: всезнающий, самоуверенный, трусливый, подлый, обуянный гордыней и примитивной похотью. Она на таких нагляделась в "Тихом омуте", но те были попроще, зато власти побольше. Настоящую, большую рыночную карьеру Поюровскому мешал сделать талант: когда-то он считался первоклассным врачом. Талант в бизнесе, как гвоздь в башмаке. Но все же и он, и те, другие, не были людьми в гуманитарном смысле. Все они, разумеется, выродки.