Моралите
Шрифт:
Люди входили чинно. Но в воздухе ощущалось ожидание, причем не просто предвкушение Игры. Казалось, они сходятся на собрание, в котором каждый примет участие.
— Слишком что-то они тихие, — сказал Соломинка, уже в чепчике и подбитом платье матери мальчика.
Прыгун стоял рядом с ним в бурой куртке Томаса Уэллса.
— Они будто в церковь входят, — сказал он.
— Стивену пора бы подойти, — сказал я, — не то он не успеет переодеться для сцены в харчевне.
Нам всем было не по себе, хотя проявлялось это по-разному. Мартин вышел вперед произнести Пролог все еще в своей обычной одежде и без маски. Он сочинил новые слова,
Но передумывать было поздно, оставалось только продолжить Игру. Мы начали, как и раньше, с того, как мальчику доверили деньги и он ушел с ними. Однако на этот раз требовалось продлить мои наставления. Так указал Мартин.
— Теперь, когда на исход Игры брошено сомнение, — сказал он, — их любопытство разгорится только пуще, если заставить их подождать.
А потому Тобиасу в маске демона, держащему палку с привязанным к ее концу надутым бычьим пузырем, пришлось теперь присоединиться к нам. Томас Уэллс будет слушать меня, кивать и показывать, что мои слова его убедили. Но тут ко мне сзади подкрадется демон, ударит меня пузырем, и я брошусь в погоню за демоном, а тем временем женщина завершит свою пантомиму наслаждений, и Томас Уэллс шагнет к ней, но тут его остановят новые мои увещевания. Движения и жесты оказались очень удачными и вызвали смех, что всегда приятно, ибо указывает на интерес зрителей, но и страшно, если смеются многие — тогда это море с буйными волнами. Комедианты плывут, качаясь на них вверх-вниз, и если теряют власть над ними, идут ко дну.
Смех звучал вблизи и вдали, будто к уху прижималась раковина. Я двигался перед людьми и пытался исполнять свою роль как мог лучше. Но в моих движениях я не был свободен и уверен — слишком мало времени оставалось для предварительных упражнений, и сочетать все в гармонии было непросто: слова увещеваний, которые я произносил, едва они приходили на ум, жест нежданного испуга при ударе пузырем, покачивание, поворот, расслабленный знак кистями — готовность дать сдачи, неуклюжая погоня. И все это следовало проделывать медленно, чтобы дать время Соломинке для пантомимы наслаждений.
— Ты должен двигаться, будто со слабой повязкой на глазах, — сказал мне Мартин. — Ты видишь, но смутно. Тогда твои движения станут неуверенными, шарящими, а это тебя замедлит и даст Соломинке нужное время. А твоя неуклюжесть сделает демона словно бы более ловким.
И я попробовал делать так. Притворная подслеповатость словно отдаляла меня от зрителей, и меня это радовало: ведь я был без маски и открыт их взглядам. Сказать правду, особого притворства тут не было: мой взгляд хватал недалеко и кончался, где кончались наши двигающиеся перед нами тени, и не достигал лиц зрителей. Я повернулся от движущихся теней к дрожащему свету факелов на стене. Я почувствовал удары демона, я неуклюже кинулся в погоню, опомнился, нашел подходящие слова из Евангелия от Матфея:
— Томас Уэллс, иди прямой стезей, что ведет к спасению, не сворачивай с нее. Это голоса Сатаны соблазняют тебя сладкими словами, обещаниями наслаждений. О грешная душа, не сходи с узкого пути…
Среди
— Вырви-ка у него палку, сэр поп, и загони ему в задницу, — вопил дурень, и одни захохотали, а другие зацыкали на него. Он отвлекал внимание от Игры, и это могло привести к беспорядкам, ведь люди уплатили за то, чтобы смотреть представление.
Томас Уэллс стоял молча и неподвижно на середине свободного пространства. Я собрался с духом и заговорил снова, взяв на этот раз тему из Иова: жизнь человека на земле всегда борения. Но тут вперед вышел Соломинка и начал изгибаться перед зрителями в своем танце наслаждений, а из-под солнечной маски Змия он издавал нечеловечьи звуки немой женщины, в которых поупражнялся с Мартином, и двор окутала такая тишина, что слышно было, как подошва башмака скрипнула по булыжнику. Все еще лицом к зрителям, Соломинка наклонил голову вопрошающе и поднял руки ладонями наружу, растопырив пальцы. Он постоял так мгновений десять — для комедианта долгое время, чтобы хранить неподвижность. Затем из-за улыбающейся маски вновь донеслись те же звуки, и теперь они стали протяжными и стенающими, будто соединили в себе жалобы всех немых тварей мира. Потом женщина попятилась, и Томас Уэллс сделал несколько зачарованных шагов к ней, высоко поднимая колени на манер ходящих во сне, но сон теперь был печальный, а не похотливый. Я вышел вперед сделать жест скорбного бессилия, и ни единого голоса не раздалось среди зрителей.
Вот так мы продолжили до того мига, когда женщина, скорчившись за спинами Алчности и Благочестия, меняет маски и является перед зрителями в рогатой маске убийства и скрюченными пальцами делает знак Зверя. Зрители все еще шипели на нее, когда вперед вышел Стивен. Он выглядел очень внушительно, прохаживаясь между факелами в белом одеянии и золотой короне. Он сначала хотел надеть свою золотую маску, но мы сочли это неуместным, так как она принадлежала роли Бога-Отца. А потому он покрыл лицо тонким слоем серебряной краски. Никто из нас, кроме Маргарет, не знал, что Стивен, пока выкликал Игру, выпил еще эля, и теперь ум его сильно помутился.
Признаки помутнения скоро стали явными. Ему полагалось расхаживать, приковывая к себе взгляды зрителей, пока женщина и Алчность выходили за пределы света, а Тобиас укрылся за занавесом, чтобы сменить маску и плащ Благочестия на капюшон Рода Человеческого и выйти готовым отвечать на вопросы. Но Стивен не оставил для этого достаточно времени, внезапно остановившись на середине и подняв свой посох, требуя внимания, так что Тобиасу пришлось стоять рядом со мной за занавесом, выжидая удобного случая, чтобы появиться перед зрителями. Однако память Стивена все еще хранила слова, и он начал без запинки:
Я Истина, как могут видеть все, В поспешности явилась я к тебе, По воле Бога, что в величии Своем…Однако теперь возникла тягостная пауза. Не видя никого, к кому он мог бы обратить свои вопросы, Стивен сделал посохом неясный жест призыва.
— Где ж Род Человеческий? — сказал он, и вопрос этот оказался самым неудачным, прямо напрашивающимся на непристойные ответы. Однако не послышалось ни единого, так велико теперь было внимание зрителей.