Моралите

Ансуорт Барри

Я думал, что Прыгун дольше всех не придет в себя — позабыв про ту храбрость трусливых, которая помогает им быстро опомниться. Он отошел от других и произнес свои слова без малейшей дрожи в голосе:

Закон нарушит тот, кто власть Употребит, свою насытив пасть…

Теперь Стивен припомнил слова из Интермедии, в которой ему довелось участвовать. Они не слишком соответствовали теме злоупотребления властью, зато очень соответствовали

Стивену.

Пусть дарит Англии и Франции покой Король преславный наш державною рукой…

Теперь Мартин, почувствовав, что мы пришли в себя, поднял руку, приветствуя меня и одновременно поворачивая ее тыльной стороной ладони вперед в знаке вопроса.

— Привет тебе, Добрый Советник. Рад, что мы тебя встречаем. Ты видел покойника вблизи?

— Не дальше, чем тебя, брат. — Тут я понял, что, все время оставаясь тут между факелами, они не могли знать, какою смертью умер Монах. — Удавлен был веревкой он, — сказал я.

— Его конец подобен моему, — сказал Прыгун, вновь говоря детским голосом.

Род Человеческий стоял ближе к стене двора, и свет падал сзади на его жидкие волосы.

Себя Монах спровадил прямо в Ад, Не по нему колокола звонят.

И тут вновь раздались крики. Теперь они были не угрожающими, но растерянными, и сначала было трудно уловить их смысл. Затем мы разобрали:

— Его руки были связаны! На его запястьях остались следы веревок!

Стивен сделал шаг вперед, все еще поднимая свой посох. Теперь он, казалось, протрезвел, быть может, вытерпев такой страх.

— Я Истина, как могут видеть все, — сказал он самым низким своим басом. — Те, что связали ему руки, повесили его. Так получил он свое воздаяние. Кто кровь прольет человеческую, того кровь прольется рукою человека, ибо так сказано в Писании.

Но что-то тут не ладилось. Ко мне вернулось воспоминание о том, как Монах лежал поперек спины мула. О белом балахоне, какие надевают кающиеся. Или ведомые на казнь. Те, кто связал ему руки, надели на него этот балахон. Могли сделать это простые люди? Кто угодно мог связать его и повесить, но вот одеть так… Они облекли его в костюм, сделали из него комедианта, плясуна на веревке. Лишь те, кто действует в холодности, уверенные в своей власти, или те, что верят, будто Бог беседует с Богом внутри них.

Соломинка просеменил вперед в платье и парике.

— Повесив его, они доказали мою невиновность, — сказал он. — Правосудие дарит голос немым.

Мы могли бы кончить на этом. Слова его были завершающими и очень уместными. Мы были измучены. Я ощущал дрожь в коленях, а Соломинка, как он ни семенил, казалось, вот-вот упадет замертво. Но некий ангел погубления повел Мартина дальше. Он все еще стоял лицом к зрителям и заговорил с ними:

— Правосудие пока еще не свершилось, добрые

люди. Почему был Монах повешен? Когда мы узнаем почему, мы узнаем и кто. Все возвращается к находке мальчика убитым. Томас Уэллс был пятым. Тем, кого нашли. Если Монах увел с собой Томаса Уэллса, не он ли уводил всех остальных? Но покарали его только за того, кто был найден. Не потому ли, что он подстроил, чтобы его нашли?

Даже теперь мы не могли не следовать за ним, не могли покинуть его одного.

— Те, кто его повесил, разделались с ним не за убийство, а за то, что меня нашли, — сказал Прыгун. — Что меня убили, им было все равно. — В его голосе послышались слезы. Ропот жалости пронесся по толпе зрителей, и некоторые крикнули, чтобы он утешился: он же теперь упокоился на лоне Авраамовом.

— Бедная душа, они не мотели, чтобы тебя нашли, — сказал Тобиас, и в голосе его тоже слышалась дрожь слез. Он сделал знак вопроса: — Кто может сказать нам почему?

— Потому что на моем теле остались следы, — сказал Прыгун. Он говорил так, будто кто-то подсказывал ему слова. И на его белом лице вновь появилось отражение муки, которую вытерпел Томас Уэллс.

— Если на твоем, так, значит, и на всех остальных. — Соломинка поднял правую руку в движении подсчитывания. — Раз, два, три, четыре, пять…

Стивен тоже пролил слезы, следы их оставили борозды на его щеках. Он взмахнул посохом.

— Видела ли мать тело своего сына? — сказал он.

— Нет, не видела! — закричала женщина в толпе. — Она говорила мне, что ее к нему не допустили.

— Кто видел, как мальчика похоронили? — Голос Мартина загремел над всем двором. Задавая вопрос, он посмотрел на нас, и мы ответили ему нестройным хором:

— Управляющий Лорда.

И вновь загремел его голос, требуя ответа:

— Кому служил Монах?

И опять в один голос, будто принуждаемые, мы ему ответили:

— Он был духовником Лорда, он служил благородному Лорду.

Отвечая, мы сошлись в тесную кучку, подчиняясь какой-то потребности слиться в единое существо с одним телом и одним голосом. Мы стояли лицом ко двору, спиной к гостинице. Мартин стоял в нескольких шагах впереди нас, повернувшись так, чтобы видеть и нас, и зрителей одновременно. Он как будто хотел задать еще один вопрос, но не думаю, что нам. Его лицо застыло в бездумной решимости, глаза были устремлены в одну точку. Таким он был, когда ушел от немой девушки. И таким был ее отец, когда пророчил адское пламя грешникам…

Внезапно на наших глазах его лицо изменилось, обострилось в тревоге. Я услышал испуганные голоса зрителей, топот и звон оружия стражников. Когда я обернулся, они уже перешагнули веревки, мы были окружены. Прошли они не через ворота, а через гостиницу. Некоторые уже гнали людей вон со двора.

— Я ношу духовный сан, — сказал я тому, кто, казалось, командовал ими, уповая таким образом избежать ареста светскими властями.

Он поглядел на мою грязную пропыленную сутану и чуть улыбнулся.