Морана
Шрифт:
Октябрь сорокового года в Минске начался с легкого дождя, постепенно истончившегося в холодную противную морось. Временами она уходила дальше в поля, и из прорех в тучах над городом тут же выглядывало осеннее солнце — уже не такое жаркое, как минувшим летом, но все еще теплое и дружелюбное. Час-два, и небо начинало хмуриться вновь, подпитываемое белесым дымком из домовых печных труб и подпираемое мощными столбами дыма из всех четырех высоченных труб минской ТЭЦ…
Тук-тук-тук!
До подвального жилища нелюдимого сапожника Ефима непогода почти не доставала, оседая тонкой пленкой воды
Тук-тук-тук!
Небольшой сквознячок колебал полупрозрачный огонек спиртовой горелки, на которой тихонечко исходил парком небольшой котелок с закопчеными боками. С угловой полки бубнил что-то бравурное небольшой репродуктор, который держали не столько ради новостей, сколько как точные звуковые часы и отчасти утренний будильник… Внезапно, тихий уют мастерской нарушил сильный удар чего-то тяжелого во входную дверь: массивная створка с честью выдержала это испытание, чего не скажешь о человеке, что подскользнулся на ступеньках и въехал в нее плечом и головой. Из-за толстого дерева раздались глухие чертыхания, затем какая-то возня, и наконец по-очередно щелкнули замки — впуская в теплое помещение порыв уличного ветра, напитанный запахами прелой осенней листвы и влажноватой уличной свежести. Вместе со сквозняком, бесцеремонно рапахнувшим пошире дверцу оконной форточки, в мастерскую вступил и ее хозяин, причем сделал он это три раза подряд — ибо явился не один, а в компании грубовато сваренной тележки на двух колесиках. Не пустой, естественно: четыре крепко сколоченных посыльных ящика с почтовыми штемпелями, поверх коих была привязана сумка с продуктами. Вот мужчина и тягал весь этот груз с подъездного крылечка в свое жилье, попутно раздеваясь-избавляясь сначала от кепки, затем от куртки-дождевика, ну а в последний заход с явным облегчением скинул и чуть отсыревший пиджак.
— Погода мерзкая…
Сменив сапоги на теплые домашние тапки из обрезков овчины, Ефим Акимович небрежным пинком сдвинул с прохода один из ящичков, умылся, и проинспектировав чайник, поставил его на огонь. Подумал, затем присел за верстак по-соседству с беляночкой да и начал отдирать старые подметки с поношенных, но еще крепких сапогов. За всю свою жизнь «медвежатнику» еще не попадалось людей, с которыми было бы так же хорошо молчать на двоих, как с его ученицей: и честно говоря, он все больше и больше начинал ценить такие вот моменты. Пока чайник кряхтел и пыхтел, готовясь забурлить крутым кипятком, в умелых руках мастера подметки уступили напору клещей — девушка же, как раз успела закончить с заготовкой-подготовкой верха будущих полусапожек и начала раскладывать на куске тонкой кожи перчаточные лекала.
— Тебе твоей травы заварить, или чайковского прогонишь?
Мимолетно улыбнувшись, девушка подтвердила:
— Чай.
Чуть позже, когда они уселись за обеденным (и много каким еще) столом и ученица начала инспектировать содержимое большого газетного кулька со свежими пончиками, наставник недовольно проворчал:
— Слушай, где ты находишь таких недоумков? Я за
Размешивая темно-красную заварку, девушка легко пожала плечами:
— Главное, что дело свое сделал хорошо. К тому же, всего через полчаса он тебя напрочь забудет, и хоть пытай его — не вспомнит.
— Да? Хм, ну…
После воркутинских курортов «медвежатник» тоже начал считать, что осторожности слишком много не бывает, так что настроение его резко улучшилось, и захотелось «поскрипеть мозгой», узнавая что-нибудь новое и необычное.
— Александра, скажи на милость, если это конечно не тайна. Вот красота твоя: она природная, от матушки-батюшки — или от ведовства-волховства?
Аккуратно расправляясь с еще теплой выпечкой, блондиночка удивленно вскинула бровки и задумалась, явно подбирая слова. Отвечать же вообще начала, лишь расправившись с третьим пончиком и сделав пару глотков ароматного пуэра:
— У каждого человека есть то, что составляет его суть и личность. Чем сильнее его… Душа и Узор, тем это заметнее: их связь с телом исподволь изменяет плоть, понуждая ту хоть как-то соответствовать духовному наполнению. Это нельзя как-то отменить, или хотя бы изменить… Вернее, мне просто неизвестно, как это сделать без вреда для себя. Можно сказать, что это своего рода печать: ну или сама природа человеческая так отмечает тех, кто идет путем самосовершенствования.
Помолчав и попытавшись уложить в памяти как всегда честный, но все равно по-большей части непонятный ответ, Ефим признался:
— У меня порой от твоих ответов ум за разум заходит.
— Так не спрашивай.
— Пф! Любопытство вперед меня родилось!..
Вытирая пальчики чистым полотенцем, лиловоглазая волховка (за меньшее ее сапожник уже и не держал) довольно мило улыбнулась, и вместе с недопитым чаем вернулась обратно к перчаточным лекалам. И уже оттуда довольно-таки равнодушно заметила:
— Я узнала про твоих родичей.
Мужчина тут же забыл про недоеденную сардину во вскрытой консервной банке, промахнувшись ложкой мимо последнего куска.
— В моем пальто, во внутреннем кармане лежат две справки — возьми.
В процессе добычи документов с вожделенными сведениями, одна из посылок вновь удостоилась крепкого мужского пинка. Вернувшись за стол, «медвежатник» сначала просто положил сложенные вчертверо листы казенной бумаги перед собой, затем тщательно обтер руки и жирные от масла губы — и только после этого подрагивающими от нетерпения пальцами развернул первый документ, мимолетно удивившись нквдэшному штампику в его правом верхнем углу.
— Звонникова Глафира Акимовна, год рождения… Да, помню, батя тогда на радостях крепко поддал. В Горьком[2] живет, надо же — а я ведь бывал там пару разов?.. Образованная, ишь ты! Замужем, два сына и дочь… Супружник сидит, значит? И статья-то пятьдесят восьмая[3]: он что у нее, «политик»? Или «контрик»[4]?
— Нет, обычный дурак. Пришел на работу с сильного похмелья, и сунул ломик в крыльчатку электромотора своего станка: думал, пока его ремонтируют, отоспится. Во время разбирательства выступил без ума, да и не по делу — в итоге, приговорили к трем годам лагерей по статье пятьдесят восемь дробь семь.