Морок
Шрифт:
— Чудно, — сдвинул брови Иннокентий. — Я, правда, половину не понял. Но что же случилось с королевой? И почему вы мне помогаете, если знаете, что я, как бы сказать, друг того….
— Что вы — противоборствующая сторона, не так ли? — уточнил флейтист.
Иннокентий не очень уверенно, но кивнул.
— Да, почему вы мне помогаете?
— Видите ли, — флейтист подыскивал слова. — Я помогаю не вам.
— А зачем же вы тогда ведёте меня во дворец? — ужаснулся своей догадке Иннокентий.
— Нет, юноша, и убивать я вас не собираюсь, и заточать в темницу… Сколько в голове суетных мыслей, когда нет в ней места рассуждениями и дисциплине, — флейтист качал головой. — Я не служу вам, и я не служил королеве. И, более того, я не служу ни одному из будущих королей. Хотя… Все они уверены, что я служу именно им.
— А на самом деле? —
— А на самом деле, — флейтист остановился и широко улыбнулся. — На самом деле, я просто живу во дворце, и надо же мне чем-то заниматься.
— Так это и называется, слуги? — не отставал Иннокентий. — В замке живут либо короли, либо слуги. Кто не король, тот слуга…
— Не торопитесь, во дворце ещё живут…, например, коты. Разве они кому-то служат? Более того, вы знаете о правах кота при дворе?
— Нет, мне и в голову не приходило, что у котов при дворе особенные права.
Флейтист засмеялся.
— Нет, конечно, никаких дворцовых прав у кота нет. Но кот, в отличие от слуг, может смотреть на королеву, когда ему вздумается, и так долго, сколько он пожелает. Слуги же, напротив, должны смотреть вниз, на подол платья королевы…
— Вряд ли вы — кот?
— Нет, — улыбнулся флейтист. — Но в чём-то мы с котами похожи. Я живу при дворце. Всегда. Среди слуг. Вечно. Понимаете? Я живу во дворце с самого первого дня дворца.
— Не понял? — удивился Иннокентий.
— Я живу среди слуг, однако я не слуга. Если вы запросите ведомости, в которых можно было бы найти сведения обо мне, вы вряд ли такие отыщете. Как вам известно, не только власть королей переходит по праву рождения, но и слуг также подбирают по семейным признакам. А я, признаться, оказался во дворце совершенно случайно.
— Что значит вечно? — перебил его Иннокентий.
— Ах, мне придётся рассказать вам всё с самого начала. Хотя, вряд ли придётся, просто вы мне симпатичны. Давным-давно, замок этот построил один из старых королей, настолько это было давно, что и имя короля позабыто. Впрочем, если кто-то захочет узнать о том самом короле-строителе, то имя высечено на фронтоне при входе. Признаться, кажется, кроме меня это никому неизвестно. Одним из требований короля было обязательное выстраивание потайных ходов в стенах замка, которые позволяли бы подслушивать все разговоры и оказываться в разных частях дворца неожиданно. Допустим, только что вас видели в тронной зале, и вот вы уже прохаживаетесь по коридору у библиотеки. Для такого сооружения были выписаны многие мастера с семьями. Строили замок не один год. А после постройки… А после постройки всех их, включая грудных младенцев, убили, зачитав им приговор: виновны в том, что постигли или могут постичь тайны дворца. Массовая казнь состоялась в день открытия дворца, в строгих подвалах. Вы хотите узнать, причём здесь я? — музыкант лукаво посмотрел на Иннокентия. — А я здесь совершенно не причём. Я был в оркестре. В том самом, который играл, предвосхищая приход короля в замок. И просто опаздывал на репетицию. Нелепая случайность. Ошибка. Так вышло. Меня убили без суда, без объявления вины. И я просто-напросто не понял, что со мной случилось. Так бывает. Даже после того, как меня убили, я примчался и играл с остальными оркестрантами вхождение короля. И другие музыканты, мои друзья здоровались со мной, и голос моей флейты был слышен. Настолько сильна была во мне жизнь, что смогла, пусть и на короткий период, обмануть свою смерть. А на утро я проснулся в строгих подвалах, как раз там, где меня и убили. И увидел своё распростертое тело…
Флейтист поморщился.
— То есть вы с тех пор так и существуете во дворце? — переспросил Иннокентий. — Как привидение?
— С тех пор, да, — усмехнулся флейтист. — Но не как привидение. Меня все видят, все ощущают, ко мне обращаются за помощью. Во всём я больше похож на обычного человека, с одним только отличием: я не боюсь умереть, а значит могу смело и перечить королям, и отказывать, и, по праву котов, смотреть на них, когда и сколько мне вздумается. А вот вы, мой друг, сейчас существуете именно как привидение. Возвращаясь к тому, с чего мы с вами начали… Помните?
Иннокентий замотал головой.
— Что ж, — вздохнул музыкант. — Мы с вами начали с разговора о невежественных крестьянах, пронёсшихся мимо вас… Так вот. Они вас просто не увидели. Зато вас прекрасно разглядели некриси на гончих, потому что сейчас вы к смерти ближе, чем к жизни.
—
— Так только кажется. Причём королева тоже думала, что я её слуга, даже когда прочла надпись в камере строгих подвалов, сделанную моим отцом… Но это тоже длинная история, и её я расскажу в другой раз… Однако, в этой жизни не всё бывает так и тем, чем кажется…
— Да! — с жаром подхватил Иннокентий. — И это ужасно. Я теперь всё время об этом думаю. Вы знаете, жизнь постоянно не то, чем кажется, точнее, всё в ней не то и не так, как я думаю. Видите ли, матушка меня учила в детстве помогать разным тётушкам, особенно тем, которые стары. И все эти бабули и бабушки казались мне вершиной доброты. Встречая любую по дороге, в поле или лесу, я низко кланялся и улыбался, желая им добра, стараясь каждой помочь. Потом я встретил Аксинью, настолько она оказалась ужасной, способной на такие поступки, не щадя никого ни людей, ни даже детей! Одно только то, что она сделала с маленьким Казимиром… Потом толстуха, к которой я, было, проникся, оказалась… Да что уж. А волшебники и маги?! Сказки о них я слушал с замиранием сердца. Да я мечтал стать одним из них! Понимаете? А они хуже дурачков, знаете, в каждой деревне такие есть. Не могут ничего. Ещё я думал, что, если я буду поступать по-доброму, правильно, и жизнь меня будет беречь. Однако, я узнал, что, совершенно не делая никакого зла, я нажил себе такую страшную судьбину, которую сейчас живу, благодаря какой-то нелепой случайности, не позволившей меня угробить первому встречному корчмарю. Вот сейчас, немного походив и поговорив с разными людьми, я понял только одно: я ничего не знаю об этом мире. И знаете, что? Я жутко, ужасно сердит на мою бедную маму, которая учила меня всему этому доброму в мире, тому, что добро побеждает зло. Знаете, вот сейчас я как раз и вижу, что того, кто бывает добр, ждут пинки и подзатыльники. Люди не упустят случай посмеяться над добряком или просто человеком, который поступает по совести. Вы знаете, люди крадут кур, воруют у соседей, и не считают это глупостью. Зато того, кто при возможности своровать откажется это делать, они сочтут дураком. И будут смеяться над ним. И постараются даже обмануть, зачтя свой обман честного, ещё раз повторяю, честного, а не глупого человека, себе в заслуги. Можете ли вы представить, что обман в этом мире — доблесть. А честность — срамота? О нет, я слышал в сказках про злых людей, про мерзких колдунов. Нет! Не надо никуда ходить или искать то, чего нет. Ведь все эти злодеяния совершаются не вымышленными могучими злыднями. Это — ежедневные дела любого из людей. И я сейчас совершенно не знаю, как жить. К каждому человеку, являющемуся мне, я отношусь, как к доброму товарищу. Однако, ни один из них не стал таким, наоборот, каждый показал, что я ошибался. Мне кажется, люди делают нехорошие поступки часто даже не потому, что они злы, а, чтобы другие видели, что они не промах, и лишний раз старались бы избегать обмануть их, так сказать, для острастки. Что же мне делать? Спрашиваю я себя. И я не нахожу ответа, кроме одного. Стать таким же. Найти того, кто ещё видит в людях добро и обмануть его, обмануть так, чтобы те, другие, стали свидетелями этого. И говорить об этом в кабаках и при дорогах. И чтобы все знали. И только так отныне и жить, и ненавидеть каждого встречного, и подозревать его в том, что он замыслил зло против меня…
— Друг мой, — грустно сказал флейтист. — Я бы хотел сказать, что это не так. Однако, мы пришли, вам сюда…
Флейтист указал на небольшую комнату, в которой на кушетке лежало тело Иннокентия. Рядом сидела заплаканная Лея. За руку её держала толстуха, причём вид у неё был весьма странный, казалось она вывернута наизнанку и смотрит глазами не наружу, а внутрь.
— Ну, что же вы, милейший? — усмехнулся флейтист. — Что же вы в неловкой позе-то такой? Да в угол забрались? Ну-ну, дражайший, привыкайте, осваивайтесь…
Миролюб сидел под большим окном, цветом подобный стене, кажется, пытаясь слиться и стать с нею одним целым.
— Бедный мальчик, вы никогда не видели, как казнят людей? — пожалел его музыкант.
Миролюб отрицательно помотал головой, издав при этом нечленораздельные звуки.
— Удивительное свойство для сына такой изобретательной колдуньи — пугаться мучений… А между тем вам придётся привыкнуть не только смотреть на такое, но и издавать указы о совершении сего по вашей воле, — рассмеялся флейтист.