Мост
Шрифт:
Товарищи его щадили, учителя ему помогали.
— Ну, как дела, Штерн? — спрашивали его зачастую, когда весь класс в поте лица трудился над очередной задачей по математике. И учитель наклонялся над его тетрадью, чтобы помочь, а остальные принимали это как должное: всем было понятно, что этот человек нуждается в помощи.
Но людское сочувствие терзало сердце ученика Штерна, и чем больше горбилась его спина, чем тяжелее был недуг, тем чище и светлее становилась его душа, и пришел день, когда он понял, что в убогом теле может жить здоровый могучий дух. И он учился, учился без устали.
— Спокойной
Когда первая мировая война окутала тенью страну, Штерн сдавал на аттестат зрелости. Он сдал экзамены лучше всех в классе. И когда все решили проситься на фронт, он пошел вместе со всеми. Но когда они с горящими глазами, полные воодушевления, под ликующие возгласы провожающих и бравурную музыку шли на вокзал, он смотрел на улицу из-за занавески.
И клеймо «негоден», так же как раньше людское сострадание, жгло его сердце. Он сидел в полупустой аудитории университета и слушал лекции, когда стали приходить первые письма с фронта. Он давал частные уроки сынкам состоятельных родителей, когда в газетах появились первые сообщения о гибели друзей и одноклассников. И когда по вечерам, убогий и согбенный, брел он по улицам города, ему казалось, что все указывают на него пальцем: «Смотрите, он сидит дома, а наши сыновья проливают кровь!» И он снова попросился на фронт, но его снова не взяли. И сказали при этом: «Вам следовало бы радоваться тому, что вы непригодны. Тысячи других были бы счастливы, а вы жалуетесь!»
В первый год после войны он окончил университет, и тогда появилась Гизела. Как-то вдруг вошла в его жизнь. Он познакомился с ней в ночном ресторане, во время пирушки с молодыми коллегами; а когда он проводил Гизелу домой и простился с ней у ее двери, он уже знал, что это та самая девушка, о которой он мечтал всю жизнь. Они провели вместе чудесные месяцы, потом пришло лето, и Гизела стала все чаще и чаще уклоняться от встреч с ним: как раз именно сегодня она собралась плавать или кататься на лодке…
Однажды он отправился с ней, надел купальные трусы и стал ждать ее на берегу. Она прибежала в голубом купальнике, молодая, здоровая, безукоризненно сложенная. Он не мог отвести от нее глаз. Ему казалось в тот день, что каждое ее слово полно сострадания. Все в нем восставало против этого, но он не мог отказаться от девушки. Спустя два дня он принял приглашение друзей и привел с собой Гизелу.
Сначала все шло хорошо. Они пили кофе на террасе. Потом один из его товарищей предложил Гизеле сыграть партию в теннис. Горбун одиноко сидел на террасе и смотрел, как там, на корте, они ловко отбивают мячи, как Гизела, стройная и гибкая, радостная и полная жизни Гизела, царит на площадке! Тогда он поднялся и ушел. Никогда больше он не видел Гизелу. На следующий день он покинул большой город и уехал в провинцию, где получил место школьного учителя.
Он был хороший педагог, специалист в своей области, но плохой воспитатель. Ученики боялись его. Он был справедлив, но суров. Однако все изменилось в тот день, когда малыш Штепке, только что
И Штерну захотелось сблизиться со своими учениками, полюбить их, излить на каждого нерастраченную душевную теплоту. Он добился того, что школьное начальство отвело ему обширное помещение на чердаке, и на свои собственные средства устроил там мастерскую, которая стала потом гордостью школы. Они простаивали там за верстаками все свободное время. Пилили, шлифовали, приколачивали, до блеска зачищали борта своих моделей.
И вот долгожданный день настал. С четырьмя изящными моделями кораблей они направились в бассейн и устроили гонки судов. И когда он взглянул на этих ребят — они стояли у края бассейна на коленях и не сводили глаз со своих кораблей, — он понял, что в этих детях смысл его жизни. Долг, который он должен выполнить, несмотря на тяжкий недуг. И когда на большом чердаке он устроил настольный теннис и очень быстро стал обыгрывать любого противника, он подумал о Гизеле. «Какой же я был идиот!»
Следующей зимой он отправился вместе с учениками на две недели в лыжный поход, и, когда болезнь давала себя знать, любовь и доверие детей придавали ему новые силы.
…Это был самый маленький из его классов — всего семь мальчиков и восемь девочек. Еще никогда ему не удавалось так сблизиться с учениками. Каждое утро он радовался, глядя в их милые юные лица. Он не жалел сил, чтобы пробудить в каждом из них лучшие задатки и искоренить дурные. Он хорошо знал их всех, но узнал еще лучше, когда побывал дома у каждого.
В тот вечер, когда к городу подошли американцы и начался бой за мост, учитель Штерн стоял в церкви и молился:
— Боже милостивый! Пощади моих мальчиков.
Ребята сидели молча. Каждый думал о своем. Шел дождь. Не сильный, но после бессонной ночи их бил озноб.
Форст опять пустил пачку сигарет по кругу. Оставалось всего четыре штуки. Табак военного времени. Три сигареты поделили между собой, четвертая — про запас. Форст сунул ее обратно в карман. Все задымили. Крупная капля дождя погасила сигарету Шольтена. Он оторвал намокший кончик и еще раз зажег окурок. Но бумага так пропиталась влагой, что шов расклеился.
— Дерьмо, — выругался Шольтен и бросил окурок в мутную лужу у самого тротуара.
Они сидели на своих касках с таким видом, словно совсем позабыли, для чего их, собственно, прислали на этот мост и что на этом мосту ждет каждого из них. Но уже через секунду им напомнили об этом.
Издалека донесся приглушенный грохот и рев, которые неудержимо нарастали, близились. Все шестеро вскочили, словно их подбросило, прислушались, обернувшись лицом на запад, потом посмотрели друг на друга: смертельно бледные, с огромными, неестественно расширенными, горящими глазами. Потом надели каски, никто не проронил ни слова.