Мой генерал

Устинова Татьяна Витальевна

Девчонка рядом зевнула почти беззвучно.

— Выходит, от катания отказались Галя, Вероникин дед и Валентина.

— Да, — встрепенулась девчонка, — в этот раз чего-то никто не поехал! У нас так редко бывает. Почти все едут, а тут вдруг — бац — и не пришел никто! Ну, тот мужик с ребенком прибежал, я их посадила. Прямо перед тем, как отправиться. И еще какие-то муж с женой. Они на стоянку ходили, он увидал и говорит — давай хоть раз в жизни прокатимся. Она говорит — всегда тебя несет незнамо куда, пива насосешься, тянет тебя

геройствовать, и все такое, но потом поехали. Уговорил он ее.

У Федора Тучкова было задумчивое лицо, по которому ползали тени, и казалось, что он все время корчится.

— А ничего такого не заметили? Необычного?

— Какого такого необычного? Ну, ветер поднимался. Я еще подумала — дождь будет к вечеру. А может, за Волгой будет, а к нам не перейдет. У нас тут так бывает — на том берегу стеной льет, а у нас ни капли не упадет.

— Нет, — перебил Федор, — не в этом смысле. Может, кто-нибудь к лошадям подходил или, наоборот, мимо шел и почему-то вам запомнился.

Девчонка пожала плечами, полезла под свою кепку и энергично там почесала.

— Никто мне не запомнился. Этот, который потом в обрыв кувырнулся, очень сердитый был, злой даже, а потом ничего, развеялся будто. А мужик с пацаненком, наоборот, веселые.

— Когда из леса выходили, никого не заметили?

— Да где заметили-то? Народу тьма гуляет! Кого замечать-то?

— Когда вы вышли из леса, справа от вас оказался обрыв, — проговорил Тучков Четвертый терпеливо, — а слева кусты. В этих кустах ты никого не видела? На одеяле никто не лежал? Книжку не читал?

— Не, не читал, — отозвалась девчонка, и Марина поняла, что никогда и ничего они не поймут в этом деле, хоть Федор Тучков и генерал контрразведки. — А, там эта таскалась, безумная! Вот кто!

— Какая безумная?

— Ну, с шалью которая! Которая всегда мерзнет! Старая, а ведет себя как молодая. Ну, мать у нее еще кричит: Оленька, Оленька! — Девчонка передразнила, как она кричит, неестественным голосом.

Федор Тучков в лице не переменился, глаза не прищурил, пистолет из-за пояса пестроцветных штанов не выдернул — вовсе не проявил себя как полицейский капитан. Он задумчиво нагнулся вперед, сорвал мокрую травинку и сунул в зубы.

— А эта Оленька именно в кустах была?

— Да там где-то бродила. Лютики рвала. Целый веник нарвала, дура. Лесные цветы ни за что в воде стоять не будут. Все повянут.

— А в лесу никто не бродил?

— Мужик бродил, — подумав, сказала Зоя, — я на него внимание обратила, потому что по лесу. Он не по дорожке шел, а прямо лесом перся напролом.

— Павлик? — быстро спросила Марина у Федора.

— Может, и Павлик, — язвительно сказала девчонка, — я ему в паспорт не глядела. Он такой… худосочный, майка, а на майке надпись «Спортклуб». Или «Спортлото», что ли…

— Геннадий Иванович?!

Федор мельком на нее глянул.

— У нас в лес только за надом ходят, — продолжала Зоя, — просто

так никто не бродит. Если в лесу кто бредет просто так, без сапог, без плаща да без корзины, значит, турыст! — Почему-то она произнесла именно с буквой «ы». — А этот так бродил. Но он не у обрыва, он подальше. А больше вроде все. Ничего не видала. Ходили какие-то люди по дорожкам, но я и не смотрю никогда, мне за лошадьми глядеть надо.

Они помолчали. Ветер шумел в деревьях, и сумерки сгущались — июльские, плотные, но не безысходные, с надеждой на завтрашний теплый день.

— А откуда вы выходите?

— Да от плаца. Это у ворот. Там все собираются, кто записался, и, кто просто так хочет, тоже туда приходят, вдруг откажется кто. Ну, как сегодня. А потом мы большим кругом идем, лесом и обрывом. Маленьким ходим, только когда холодно или дождь. Тогда к обрыву не заходим. Этот один пришел, который упал, хотя со своей девчонкой записывался. И бабка подходила.

— Какая бабка?

— Откуда я знаю! Говорит смешно и в чулках, хотя жара. Она мальчонке конфету давала, а отец сказал, что он у них к конфетам непривычный. Ну, она мне дала, я и съела. Хорошая конфета, шоколадная.

— Хорошая шоколадная конфета, — повторил Тучков Четвертый неизвестно зачем.

— Хорошая, — подтвердила девчонка, полезла в передний карман и достала бумажный катышек, — во какая!

Федор Тучков взял у нее катышек, расправил и прочитал так же задумчиво:

— «Коркунов». Замечательно.

— Ага, — простодушно согласилась девчонка. — Вкусно.

— Спасибо, — сказал Федор, поднялся с лавки и поморщился — мокрые штаны прилипли к заду, и он, деликатно отвернувшись, потянул за них, чтобы отлепились. — Так что ни в чем твой Мальчик не виноват. Ему было больно, и он взвился, только и всего.

— Да я сразу знала, что он не виноват! — Девчонка тоже вскочила и схватила лампу. — Побегу к Петру Захарычу, скажу. А вы больше просто так к лошадям все равно не лезьте! Лошадь — это вам…

— …не хорек, — подхватил Тучков, — мы уже поняли.

Идти по лесу в сторону корпуса «люкс» было темно и страшно. Марина уцепила Федора за руку. Он молчал, но она выдержала только несколько секунд.

Оглянувшись назад и по сторонам, хотя ничего не было видно и неяркий свет фонаря над домиком, где жили лошади, теперь только мелькал между плотными ветками, она храбро спросила:

— Значит, Оленька и Геннадий Иванович, да?

— И бабуся Логвинова.

От бабуси Марина отмахнулась:

— Бабуся была на плацу, а не у обрыва. Или ты думаешь, что она могла туда… прибежать?

Он пожал плечами. Негромко звякнули железки на толстой металлической цепи.

— Все это странно, — сам себе сказал он, — очень странно.

— Зачем Геннадию Ивановичу убивать Вадима?

— А Оленьке зачем?

— Я не знаю, — призналась Марина. Версии о шантаже как-то сами собой отпали.