Моя лю... (си)

Якунин Александр Михайлович

Лялин ждал с огромным интересом и тревогой. С интересом потому, как ему ужасно хотелось увидеть в институте ещё кого-нибудь, кроме инспектора кадров и уборщицы. Тревога же была связана с тем, что он не понимал, что могут делать в научном заведении не совсем трезвые люди.

На исходе рабочего дня в сектор ввалился абсолютно пьяный тип с зелёным портфелем из крокодиловой кожи. В комнате сразу сделалось тесно. Весь вид его: начиная от растрёпанной львиной гривы седых волос и кончая неопределённого цвета брюками с пузырями на коленях размером с хорошую женскую грудь - всё свидетельствовало о том, что мужчина, как минимум, неделю спал не раздеваясь. Странно было только то, что

его сопровождал запах свежей полыни вместо банального водочного перегара, смешанного с запахами валидола, корвалола, чеснока, лука, селёдки, сельдерея, укропа и т.п.

Загадочная личность прошагала вглубь комнаты и водрузила портфель на стол перед Лялиным. Продержавшись три секунды в первоначально заданной форме, саквояж расплылся до размеров огромной хозяйственной сумки, похоронив под собою новую, девственно чистую тетрадь Лялина, купленную им специально для стихов. Будущему поэту такая бесцеремонность показалась крайне обидной.

– Блидман Марк Наумович, - представился мужчина, буравя Лялина маленькими глазами-бусинками, до того маленькими и до того близко поставленными, что в них было больно смотреть. При этом он постоянно трогал свой огромный картофелеобразный нос со старыми следами оспы, словно проверяя - на месте ли данная выдающаяся часть тела.

– Здравствуйте, - сухо ответил Лялин, не любивший пьяных с детства.

В своё время отец Лялина здорово зашибал: в пьяном угаре он мог даже ударить маму, и ему приходилось привязывать отца к кровати.

Мужчина продолжил углублять знакомство.

– Доктор наук, профессор!
– сказал он, как было понятно, о себе.

Однако уточняющие определения не произвели на Лялина ровно никакого впечатления. Ещё совсем недавно, увидев перед собой доктора наук, профессора, он, скорее всего, выказал бы почтительность, например, вставанием, но только не после вчерашнего путешествия по коридорам ИСИ, которое капитально девальвировало в его глазах значимость научных регалий и должностей.

Моргая глазами-бусинками и беспрестанно трогая нос, Марк Наумович выжидательно смотрел на Лялина. Тот, соответственно, смотрел на Марка Наумовича и досмотрелся до того, что у него стал дёргаться лицевой нерв - первый признак смешливого настроения, с приходом которого Лялин рисковал расхохотаться от любой мелочи, даже от согнутого мизинца.

Смутно догадавшись, что перед ним начальник, Лялин протянул Марку Наумовичу руку, которая была проигнорирована со скептической улыбкой.

– Вижу, ты не врубаешься в ситуацию, - грустно констатировал Марк Наумович.
– Я твой непосредственный начальник, балда. Понял теперь?

– Понял.

– Повтори.

– Пожалуйста - вы мой непосредственный начальник... балда.

Слово, как известно, не воробей и почти одновременно с его вылетом Лялин почувствовал угрызение совести: шутить подобным образом не только с начальством, но и просто с пожилым человеком противоречило его принципам. В какой-то степени его извиняло то, что в глубине души он полагал, что Марк Наумович его разыгрывает: уж слишком разительным было несоответствие между его типически русским лицом и стопроцентной еврейской фамилией, еврейским именем и еврейским отчеством. Ещё более явным было противоречие между бомжеватым видом Блидмана и его научной степенью. Даже в дурном сне Лялину не мог присниться доктор наук с внешностью Марка Наумовича.

В любом случае, начинающего социолога от крупной неприятности спасла глуховатость начальника именно на то ухо, со стороны которого Лялин находился.

– Не расслышал, чего ты такое сказал - нахмурился Марк Наумович, подставляя другое ухо.

– Когда?

– Что когда? ...О,

парень, ты далеко пойдёшь, если не остановят. Сколько у нас работаешь, неделю?

– Два дня.

– И как тебе?

Лялин пожаловался на скуку и озвучил желание "как следует" потрудиться.

– На этот счёт можешь не беспокоиться, - сказал Марк Наумович и, внимательно посмотрев на Лялина, добавил.
– Загружу так, что некогда будет пописать.

Лялин вздрогнул: ему показалось, что Марк Наумович в курсе его вчерашнего инцидента в туалете и даже в курсе того, как тяжело ему далась вчера дорога домой: что в поиске укромного местечка ему пришлось выскочить на полпути из метро и что в самый не подходящий момент его спугнул прохожий в красной бейсболке, которую он принял за полицейскую фуражку. "Похоже, система информирования в ИСИ поставлена неплохо" - подумал Лялин.

– Алло, гараж!
– сказал Марк Наумович.

– Да, слушаю, - ответил Лялин, тряхнув головой.

– Где это ты витаешь? Я планирую поручить тебе одно не сложное, но очень деликатное дельце.

– Я весь - внимание, - обрадовался Лялин.

С выражением наездника, берущего узду любимой лошади, Марк Наумович взялся за ручку портфеля и сделал короткое движение, после чего крокодиловая вещь приняла стойку и, как бы сама собой, раскрылась. Профессор, мелко суча пальцами обеих рук, как это делал незабвенный певец Джо Кокер, с откровенным вожделением заглянул вовнутрь и постепенно опустил в портфелевую пасть голову по самые плечи.

Рылся он долго, всё что-то там перекладывая с места на место, чем-то звеня, шурша и ударяя. От любопытства Лялин приподнялся на цыпочки. Марк Наумович, не вытаскивая головы, ловко перенёс портфель на другой край стола. Освободившуюся, таким образом, тетрадь для стихов Летов поторопился перепрятать.

Тем временем, шеф извлёк на свет невиданных размеров деревянный гребень, напоминающий маленькие грабельки. Марк Наумович основательно, со всех сторон обдул его, после чего покраснел, как помидор, и с безжалостной яростью и даже, можно сказать, с ненавистью принялся не расчёсывать, а, попросту говоря - рвать на себе волосы, покряхтывая при этом, как покряхтывают в русских банях. Вниз дождём пролилась крупная перхоть вперемежку с волосами. Вскоре плечи пиджака Блидмана побелели, словно припорошенные свежим снежком. Наблюдая этот ужас, Лялин сделал очередное обобщение, смысл которого состоял в том, что те, кого Господь наградил львиной гривой, обречены мучиться с нею до конца дней своих. "А те, кому на роду написано быть лысыми, будут ими, несмотря ни на что" - подумал он, потрогав свою пока ещё едва заметную лысину.

Окончив душераздирающую процедуру, Марк Наумович отправил гребень обратно в портфель и, скорее по привычке, чем для пользы дела, ударил себя своею левой рукой по правому плечу, и правой по левому. Очевидно, таким макаром он боролся с перхотью.

Закончив с причёской, Марк Наумович продолжил изучение содержимого портфеля. Судя по выражению лица, одни предметы, попадавшиеся ему под руку, вызывали у него удивление, другие - приятные воспоминания, а некоторые - откровенно отрицательные эмоции. Кое-что он вытаскивал наружу, вертел в руках, как будто видел впервые, и бросал обратно. Все предметы были внушительных размеров. Поочередно им были извлечены: электрокипятильник, годный, наверное, для нагрева целого ведра воды; фарфоровую кружку объёмом не менее литра, когда-то белого цвета, но теперь грязно-коричневого окраса от чайной заварки; истерзанную коробку хозяйственных спичек размером в полкирпича; разорванный блок сигарет "Дымок" без фильтра и следом нетронутый блок сигарет "Мальборо".