Мрак
Шрифт:
Он на ощупь выудил из-под цветной ткани шатра секиру, выпрямился. Лицо в крупных каплях пота, обнаженная грудь блестела, а мышцы на могучих руках перекатывались, будто огромные змеи заглатывали зайцев.
Ховрах побелел:
– Ну, сейчас этот кинется…
Он с торопливой обреченностью вошел в воду, замешкался, и, обгоняя его, молодой разбойник по кличке Беляк прыгнул вперед, поднял столбы брызг, пронесся через всю речушку, как молодой олень, и выбежал на чужой берег с криком:
–
Теперь подошвы его сапог попирали землю Горного Волка, он был молод и красив, лицо стало ясным, словно засветилось изнутри, а глаза блестели нечеловечески, как звезды. В левом ухе беззаботно рассыпала искорки золотая серьга с зеленым камешком.
Вторым выбежал Ховрах, дышал тяжело, мокрый, как медведь после ливня, а третьим, как разъяренный тур, вынесся Мрак. Грянул лютым голосом:
– Дурни! Мне все одно не дожить до первого снега!
Разбойники, стыдясь замешательства, гурьбой выбежали следом, окружили Беляка. Тормошили, хлопали по плечам, а тот лишь беспечно рассмеялся:
– На миру и смерть красна!
Кто-то попробовал неуклюже утешить Мрака:
– Без тебя вся эта затея сгинула бы на корню. А Беляк… что Беляк, мы все беляки. Да и волхвы еще могли не так понять.
– Да они все время пальцем в небо, – поддержал другой. – Правда, зато в самую середку…
Беляк вскинул к небу боевой топор:
– Вперед! Мы зачем пришли? Отомстить за слезы наших матерей. А вы, братья, позаботьтесь потом о моих… У меня отец и мать уже старые, еще две сестренки совсем малые!
Ховрах, сердясь за поломанный строй, быстро выстроил передних в отряд. И когда были шагах в десяти от деревьев, среди кустов шелестнуло. Тонко свистнула стрела. Беляк – он бежал впереди – выронил топор, ноги стали подгибаться. Попробовал что-то сказать, но слова тонули в клекоте: стрела пробила горло.
Несколько человек с оружием наголо бросились в лес, а Беляк опустился на траву, скорчился. Глаза его медленно заволокло пеленой смерти.
И в тот же миг погас последний луч закатного солнца.
Лес прочесали как гребнем, но нашли только отпечатки легких охотничьих сапог. Гонта был мрачен: Беляк только первый, потери будут еще.
– Беляк… – сказал он невесело. – Мрак, ты видел серьгу?
– Да.
– Единственный сын! Что скажу его матери? Его род прервался.
Мрак сказал с горечью:
– Не прервался. Кто-то из твоих верно сказал, что мы все беляки. Он наш брат, сын… Он весь внутри нас! Его надо только выпускать, а не душить в себе. Его род – это мы все. Род людской, если понимаешь.
Гонта пробормотал:
– Очень смутно. Да и то не столько понимаю, как что-то чувствую. Но уж больно тонко… Даже дивно, что ты чуешь такое! Глядя на
Мрак признался:
– Сам дивлюсь. Иногда мне хоть кол на голове теши, а другой раз слышу, как звезды шуршат, как в цветах маленькие человечки поют, постигаю движение миров и тайные замыслы богов, а в душе такое сладкое томление… Но тут же то конь перднет, то сам палец прищемишь, и сразу оказываешься в привычном житейском дерьме.
Они скакали в сумерках и первую половину ночи. Мрак мчался впереди, с ним был Гонта, чуть правее неслась в окружении суровых всадниц легкая колесница. Мрак различал силуэт Медеи. Лента, удерживающая ее косу, не выдержала быстрой скачки, длинные черные волосы освобожденно выплеснулись, затрепетали, странные и волшебно прекрасные. Гонта сглотнул слюну, смотрел неотрывно, едва не вывихивал шею.
Медея подалась вперед, лунный свет блистал в ее широко раскрытых глазах. В них были восторг и безмерное удивление.
Гонта вскрикнул:
– Вон то капище!
Луна прорвала тучи, и в мертвом свете на фоне черного, как грех, неба выступал вдали холм. На самой вершине Мрак различил выщербленные плиты обтесанного камня. Это сейчас капище, как он понял, а когда-то был храм. Руины и сейчас выглядят мрачно и пугающе. Если древний бог и помнит о своем храме, то любого, кто принесет туда жертву, заметит и одарит.
Гонта все порывался проскакать вперед. Мрак вскинул ладонь:
– Стой! Те звуки, что я слышу, мне не нравятся.
Гонта повертел головой, оглянулся на Медею. Та пожала плечами:
– Что можно услышать за тем ревом в твоем животе?
– Сама ж кормила какой-то гадостью, – обиделся Гонта. – Я ж ел только из чувства… чувства…
Он махнул рукой, а Мрак слез с коня, припал к земле ухом. Сперва тихо, потом все яснее услышал далекий говор. Тихо и безнадежно звучали голоса. Здесь, у самой земли, уловил и запахи, что вверху растворяются в воздухе, а внизу держатся долго, расползаются, покрывают землю тонкой пленкой, пока не впитаются в росистую землю.
Подъехал Ховрах. Слегка покачивался, хватался за конскую гриву, но голос прозвучал бодро:
– Унюхал что?
– Люди, – сказал Мрак. – Там много людей.
– Дружина?
– Нет. Оружных не учуял. Это полон.
Ховрах всхрапнул понимающе:
– Ага, в жертву. Пусть, аль помешаем?
– Еще как помешаем, – решил Мрак. Он сжал челюсти. – Еще как… Только надо без шума.
– Почему?
– Чтоб шума было больше потом, – ответил он сердито.
Медея смотрела большими внимательными глазами. Гонта сердито сопел, держался поблизости, в ее сторону не смотрел так старательно, что чуть не вывихивал шею.