Мстислав
Шрифт:
Позвал Мстислав рудоплавцев:
– Аль нам не под силу такое плавить? На варяжском железе бронники наши стараются, а могли б и на черниговском.
Рудоплавы ему в один голос:
– Мы на болоте плавим, по-быстрому, в нем примеси всякие.
– Вели домницы в Чернигове ставить, будем очищать руду, глядишь, как у варягов получится.
– Ставьте домницы где хотите, но чтоб железо не хуже свейского было и дешевле.
– Порадеем, князь, - заверил старый рудоплав.
Слухи на Руси разлетаются как птицы. О Ярославле
Киевская и Черниговская Русь, правобережная и левобережная, а вместе - единая Русь. О ней братья пеклись каждый в меру своих сил. Киев ещё со времён Владимира мощь набирал, при Ярославле Мудром в расцвет вступил. А Чернигов при Мстиславе Храбром отстраивался заново, за Киевом тянулся.
И надо отдать братьям должное, после Лиственного поля не было между ними размолвок, всё делали заедино и зла друг на друга не держали.
Стояла тёплая пора, на солнце уже не ходило высоко и дни заметно уменьшились. В такое время в стаи сбивались перелётные птицы, а лист на дереве блек. Ночами, курлыча, тянулись над Черниговом журавли, и караульные на стенах слушали их крики. Тоскливо и призывно курлыкали журавли. Кого звали они с собой? И не от предчувствия ли, что многим из них не вернуться в места родные, тоскливы их голоса?
Слушал Мстислав журавлиные крики и вспоминал, как ключница, боярыня Матрёна, говаривала ему, отроку:
– У лебедя и журавля душа человеческая.
Мстислав те слова помнил и никогда не стрелял в этих птиц. Лебедь напоминала ему красавицу девицу. Там в Тмутаракани, князь сравнивал лебедя с Добронравой, какой увидел её впервые на берегу Сурожского Моря…
Мстислав стоял на городской стене, и ему не хотелось возвращаться в душные хоромы. Низко, чуть ли не коснувшись сторожевой башни, со свистом пронеслись дикие утки, и снова тишина. Даже караульные не тревожат ночь перекликиванием.
Мягко ступая, подошёл Хазрет, постоял за спиной, сказал:
– Я Марью в жены беру.
– Согласна ли она?
– Разве не того хотел Василько?
Мстислав вспомнил гридня, и душа заболела.
– Вам с Марьей решать. Однако знай, касог, Василиска должна помнить отца. И девчонку не обижай, пусть она в тебе тоже отца чтит.
– Я не для обид Марью в жены беру. А Василиска ровно дочь моя.
– И ладно, Хазрет. То-то Добронрава обрадуется.
Опрокинутое над головой небо и яркая россыпь звёзд. Лес по сторонам и еле приметная тропинка, разве что Оксане ведома. Тихо, и только иногда треснет сухая ветка под ногой. Молчит Мстислав, молчит и Оксана. Они идут к пасечнику. Поздним вечером приехал Мстислав в обжу, сказал:
– Спать у тебя останусь.
Оксана растерялась: где князя уложить, и решила отвести князя на пасеку.
Огромной тарелкой темнеет озеро. Звёзды вольно купаются в его холодной воде. Учуяв Оксану, с повизгиванием набежали собаки. Из избы
– Кто там озорует?
– Мы, дедушка, ночевать к тебе с князем пришли, - отозвалась Оксана.
– Чать, у брата места князю не сыскалось?
– Как видишь!
– Есть будете?
– Нет, дедушка, сыты.
– В таком разе отправляйтесь на сеновал, а я вам рядно вынесу.
Вскоре вернулся, неся широкую домотканую холстину.
– Сено свежее. А я тоже отправлюсь досыпать.
Пахучее сено пьянило. Оксана сказала:
– Неуёмный ты, князь. То месяцами глаз не кажешь, а тут с ночёвкой являешься.
– Какой уж есть. Будущим летом в Тмутаракань уеду, до холодов там пробуду.
Оксана промолчала, лишь подумала: «К тому времени меня в обже не сыщешь».
По бревенчатой черниговской мостовой тарахтела пустая телега. Бородатый мужик, свесив ноги в лаптях, сидел вполоборота. Конь плёлся с ленцой, но мужик не понукал его, он любовался городом, домами на подклетях, детинцем неприступным, поругивал черниговцев, какие, как ему казалось, кичливы: мы-де всей земле Черниговской голова!
– Голова-то голова, да была бы с мозгами, - бубнил мужик.
Но это мужик рассуждал так, сам с собою, от нечего делать, а вообще-то он с черниговцами поладил быстро и полюбовно. Он на торг хитрые замки привёз, какие не всякий смастерит. Едва мужик свой товар разложил, как киевский гость их сразу и закупил.
Доволен мужик, и невдомёк ему, что купец его замка втридорога продаст.
В церкви, какая в детинце, зазвонили к обедне, смахнул мужик колпак войлочный, перекрестился. Неожиданно увидел, князь Мстислав навстречу идёт. На нём кафтан зелёного сукна, нароспашь, шапка мехом оторочена, сапоги сафьяна красного. Мужик коня остановил, с телеги соскочил, князю поклон отвесил:
– Не признаешь, княже?
Мстислав брови поднял.
– Коваль я, княже, из Новгорода-Северского.
– Теперь припоминаю. Смутьян! Виру вернули?
– Обижаешь, княже, мы словом не разбрасываемся.
Да и воевода не помилует.
– И ладно. Люду передай, я доволен.
Мужик вспрыгнул на телегу, тронул коня:
– Пошевеливайся, милой, ночлег сыщем, а поутру и домой!
Лёгкий дождь прибил пыль. Он начался неожиданно и также неожиданно закончился. Ждали большого дождя Упадёт снег на мокрую землю, быть урожаю.
Тучи бродили низко, они сгущались в юго-западной стороне, переползая через горы Угорские, дымно клубились.
– От угров заходит, - радовались черниговцы, не иначе в ночь соберётся…
Через гридницу Мстислав поднялся в светёлку к Добронраве. Она сидела за маленьким берёзовым столиком, читала Евангелие.
– Вишь, как отец Кирилл тебя к грамоте приобщил.
– Аль плохо?
– Отчего же, только ты гулять не забывай.
– Мстислав улыбнулся, - Утром к Десне вышел, гляжу, в зарослях ольхи Васек стряпухин сома выводит, орёт: «Княже, помоги, инде утянет!» Выволокли сома, фунтов на тридцать.