Мстиславцев посох

Ялугин Эрнест Васильевич

ПОРУБЕЖНИКИ

После полудня выехали на большую поляну. Кое-где прокидывались тут сосенки, подрубленные под корень, рыжие. Темнел валежник. Несколько раз сани наезжали на засыпанные снегом пни. Чуть слышно пахло старой гарью.

Схимник шевельнулся, повеселел.

— Верни к тому сосняку,- шепнул он,- там должна быть хата.

Изба оказалась не за сосняком, а у ручья, за гривкой верболоза, наполовину врытая для тепла в землю. Возле расхаживали вороны, приглядывались одноглазо к помойным выплескам - искали поживу.

Вход

в избу был скрыт высоким сугробом - снег от двери отгребали, накидали. Тут же, у двери, два мужика - один молодой, безусый еще, другой в летах,- поскидав в снег заплатанные армяки, наперебой рубили топорами березовый комель. Завидев приезжих, мужики опустили топоры, выпрямились.

— Никак, батюшка?
– спросил пожилой мужик и подошел к саням.

Мужик снял треух, обнажив во влажных кудрях голову.

— Я у них тут ребятишек крестил,- сказал схимник, приглядываясь к мужику.- Ты кто, Федос?

Мужик обрадованно закивал.

— Памятлив, батюшка, познал,- сказал он, теребя треух.- А крепко ж тя угораздило.

Схимника подняли на попоне, толкаясь, понесли в избу.

Едва отворили низкую дверь, навстречу шибанул кислый и теплый дух. Прямо посреди избы баба мыла ребятишек.

— Ишь, холоду напустили!
– крикнула баба зло и огрела по затылку большеглазого и синеватого тельцем мальчонку. Мальчонка заревел. Сильно несло телячьим стойлом.

Схимника положили на широкую лаву у оконца. Федос согнал с лавы темноглазого хлопчика, который с любопытством разглядывал пришельцев. Хлопчик показал Петроку язык, спрыгнул с лавы и, опираясь на резную палочку, заковылял к полатям, где сидел длиннобородый мужик, подшивал костяной иглой хомут. В углу еще два мужика в серых посконных рубахах что-то строгали и сколачивали из сосновых плах.

Петрок глядел во все глаза. Так вот они, эти порубежники! О них в городе ходила недобрая молва - нападали, будто, на купеческие обозы, грабили странников на большаках. Порубежников искали жолнеры. На тех, кто шел к рубежу с Московией, гайдуки устраивали засады, иных привозили в оковах, клеймили. Уже сразу по прибытии своем в место Мстиславльское, Тадеуш Хадыка тайно доносил в Вильню: «А в весках господаря Ваняцкого хлопы взгамовались и к пашне не пристанут, а иные либо в лесах порубежных ховаются, либо бредут разно за рубеж в московскую сторону, покиня дома свои. И доносят наши соглядатаи, будто и в иных местах и до самого Могилева к зиме-де сговариваются холопи и ссылаются, што будет их в московскую сторону больше тысячи...»

— Авдотья!
– позвал Федос.

На зов пришла старуха, длиннорукая, согбенная, в старой, с чужого, видать, плеча свитке, в просторных лаптях. Глянула на раненого без интереса.

— Ай рысь задрала, батюшка?
– прошамкала она, легонько ощупывая повязки.

— Медведь достал,- отвечал дойлид Василь, утирая шапкой потное лицо и розовую лысину на темени.

— Ай шатун объявился?
– у старухи в тусклых, выцветших глазах мелькнуло беспокойство.

— Полевали, медведь и достал,- сказал дойлид Василь.

Старуха покивала укоризненно.

Пришли

еще бабы, обмыли схимнику рану, Авдотья осмотрела ее, смазала чем-то из черепочка, перевязала мягкой холстинкою.

Вокруг собрались детишки, подошли взрослые мужики.

— Сколько ж вас тут?
– спросил дойлид Василь, оглядывая это неожиданное многолюдье.

— А пять корней, панок, да выводок Ярмолы Ряснинского, что летось в покровы преставился от лихоманки.

— Что ж в лесах осели, в Московию не пошли?

— Отбились от своих, панок. Те ушли, а мы во остались. Дети крепко хворали,- сказал Федос.

— И помирают, видно, ребятишки-то?

— Не без того. Вона, какой погост за хатой,- мужик почесал грудь.- Который послабше - и отойдет.

— Жалко,- оглядел дойлид Василь хилых ребятишек, обступивших раненого.

— Что ему, слабому, робить у нас?
– возразил с неожиданной злостью Федос- Тут модного в дугу гнут.

— Голодно, видать, живете,- дойлид Василь погладил по головке беловолосую тихую девочку.

— А и голодно было, покуль не расчистили лядо, свой хлебушко не собрали,- отвечал все тот же Федос, который, видимо, был тут за главного.- Корье березовое сушили да в ступах толкли. Резь в животах от того сильно была. Авдотья спасала. Ништо, воспрянули. Во бог даст, по весне строиться почнем, тесноты убудет. Избу еще срубим, а то две, гумно поставим.

— А на Москву как же? Или раздумали, обратно пойдете до своих мест?

Федос хмыкнул себе в бороду, потупился. За него отвечал низкорослый, разбойного вида мужик в черной курчавой бороде.

— Назад вертаться,- глянул он хмуро, как бы с угрозою на дойлида Василя,- в панской петле мотляться.

Раненый тихо застонал, пошевелился. Авдотья принесла ему питье травное. Схимник глотнул раза два, отвел ковш здоровой рукой.

— Брате Василь, а, брате Василь!
– позвал он тихонько.- Ты уж на обратном-то пути заверни в келью мою. Скруток бумажный отыщи на полатях.

Раненый опустил голову на мешок с сухим листьем, который раздобыла все та же Авдотья, облизнул губы, снова зашептал:

— Изобразил я храм, о коем думалось одинокими ночами. Возьми на сохранение. Со мной еще неведомо как будет, а то может сгинуть.

— Лежи, брате,- отвечал дойлид Василь.- Все обойдется. Только вот как выбраться из этих мест, не ведаю.

— То не клопат,- сказал Федос и кивнул на чернобородого мужика.- Во он проведет. Он ходок знатный.

Раненому немоглось. Авдотья склонилась над ним, дала раненому еще питья. Схимника перестало трясти, он дышал теперь ровнее.

— Обойдется,- сказала Авдотья уверенно.- Наших не так инши раз било, а во - живехоньки.

Дойлид Василь дал знахарке золотой. У Авдотьи по-совиному засветились глаза. Старуха ловко спрятала монету в свои лохмотья, неприступно нахохлилась.

Охотники, прощаясь, осторожно целовали схимника в горячий лоб. Раненый пошевелился, однако глаз не открывал.

— Ужо ступайте,- проворчала Авдотья,- цел буде, кажу вам.

Поклонились Авдотье, поклонились на дымную многоголосую избу.