Мстиславцев посох

Ялугин Эрнест Васильевич

Трещину под сводом первый приметил Калина. Полез на леса и зашумел - попортила трещина стену, приготовленную для письма краскою. Дойлид Василь после долгого обгляда спустился вниз, крепко встревожен. Ходил, вздыхал - не с кем и посоветоваться.

— Ступал бы до поляка, Анисимович,- надоумил Степка.

Однако уехал тот польский дойлид еще по первопутку в Вильню, а обратно ждали только к весне.

— Поеду-ка в Могилев,- решился дойлид Василь.- Потолкую с тамошними майстрами. Будешь тут,

Степан, за главного. Храм закройте, и чтоб туда ни ногой.

Приказал дойлид всем храм покинуть, ждать лета.

Когда пришел Филька, уже никто не работал. Мужики толклись на паперти, гомонили, как потревоженные галки. И снова вспомнили, что ставлена церковь на поганом месте.

— Чтой-та они?
– спросил у Петрока Филька.

— Трещина объявилась в кумполе,- Петрок тер уши, притопывая сапогами.

А мороз к полудню еще покрепчал. Низко над посольской слободой выблеснуло из дымной стыни солнышко, замороженным яблоком неспешно катилось по заснеженным крышам.

— Запирай вход, Амельян!
– приказал дойлид Василь.- А вам, люди добрые, нечего тут толкаться. Ступайте! Сказано - до лета в храм ни ногой.

Амелька вытолкал муралей из притвора, иным давал для острастки тумака. Мурали огрызались.

— А за тем ведьмедем не пойду, хоть режь,- крикнул Амелька.- На того дурня Калину один Лука управа.

— Да ты передал ли ему, что мной велено?
– озабоченно спросил дойлид Василь.

— Ай-т,- досадливо отмахнулся Амелька.

— Я передам!
– вызвался Филька.- Уговорю.

— Тебя тут не хватало!
– разозлился дойлид Василь.- Амелька, ступай, тащи его! А Лука где же? Пойди, Петрок, отыщи старого.

Пока искали во взбудораженной толпе иконописца, никем не замеченный Филька шмыгнул в храм. Внутри было до того тихо, что хлопца взяла оторопь. Только где-то высоко на подмостях сопел и возился ничего не подозревавший Калина.

— Калина, эй!
– позвал Филька.

Несмелое какое-то эхо разнесло голос хлопца по храму, подняло ввысь, туда, где свод был подобен лазоревому весеннему небу.

— Э-эй!
– снова подал голос Филька.

И то ли от этого Филькиного вскрика, или от того, что сильнее заворочался, шатнул подмости Калина, что-то вверху громко ухнуло, как бывает на Вихре в сильные морозы, густо посыпалась известка, мелкие куски плинфы. И еще увидел Филька, как наклонились вдруг подмости и быстро-быстро заскреб заляпанными известкою старыми сапожишками Калина, ища пропавшую опору.

— Небо валится!
– отчаянно крикнул Филька, цепенея от жути.

И, забыв вдруг, в которой стороне выход, закрыл Филька руками голову, бросился, ударил плечом в запертые царские врата...

Когда дойлид Василь увидел, как вздрогнул вдруг и начал оседать верх храма, он помертвел.

—

Господи, что ж это? Господи!
– шептал в помрачении дойлид Василь, не желая все еще поверить, что это лучилось.

И не в силах стронуться с места, он все глядел потом, не отрываясь, хотя его и толкал кто-то, кричал ему что-то, глядел, как, раздвинув стены, свод наконец упал, как па-али потом, раскалываясь, затейливые, будто пасхальные йца, кокошники и осыпались изразцы закомарных дуг.

Высоко поднялся над обрушенным храмом столб морозной пыли, и был он красен зловеще - то ли от красной пелены, вдруг застлавшей глаза дойлида, то ли от искрошенной плинфы и цемянки.

Мурали, которых обрушение смело с горы, с разинутыми ртами, обезумевшие, ринулись к развалинам, и голосов отдельных не было слышно, а только глухой стон.

На развалины первым вскочил Степка. Простоволосый, растерзанный, силился он сдвинуть большой, посеченный трещинами кусок купола, на котором виднелось ярко-лазоревое блюдце покраски.

Степке на помощь бросился Петрок, еще несколько человек. Искали засыпанного Калину.

— Филька где?
– спросил у Степки Петрок. Степка беспомощно оглянулся.

А дойлид Василь все стоял, пошатываясь, на том же месте, перед папертью.

— Что ж это, господи?
– шептал он.

И он не испугался, не отшатнулся, когда возник перед ним как посланец возмездия за неведомые грехи иконописец Лука.

Трясущимися руками поднял Лука подкатившийся едва не к самым ногам дойлида Василя обломок раскрашенного синькой кокошника.

— А-а, душегуб! Ляхам продался!
– захрипел старец и бросил камень в дойлида.

И тут Амелька подскочил к Василю Покладу.

— Каменьями нечистика!
– крикнул Амелька и тоже бросил камень, прямо дойлиду в грудь.

И так как Василь Поклад не упал, а продолясал стоять, шевеля меловыми губами и глядя куда-то прямо перед собой, люди всю свою темную ярость и страх обратили теперь на этого человека. И еще камни полетели в дойлида, и Василь Поклад упал.

— Не он это, не он!
– крикнул тогда Петрок отчаян-но, бросился к дядьке Василю.

Но слабый непонятный крик хлопца потонул в гуле мужицких голосов. Петрока оттолкнули, затерли, он испугался этой беспощадной круговерти, этого мелькания серых свит, шубеек, запорошенных пылью потных бородатых лиц.

— Стойте, православные!
– раздался вдруг сильный возглас.- Стойте!

Перед толпой, заслоняя упавшего дойлида, стоял всклокоченный и гневный поп Евтихий с поднятым над головою золотым блистающим крестом.

Толпа смешалась.

— Ну кто посмеет бросить камень в святой крест, антихристы?
– грозно крикнул поп Евтихий, смиряя злобный гул.