Мудрец

Сташеф Кристофер Зухер

— Нет ли каких знаков, по которым мы могли бы увидеть, что ты в печали или болен?

— Есть, но вам не нужно старался научиться их распознавать — Миротворец погладил ее по голове. — Спи покойно, Луа, и будь уверена, если я рассержусь или разозлюсь, то вымещать это я буду на Кьюлаэре, а не на вас.

В его прикосновении явно была какая-то магия, поскольку глаза девушки-гнома мгновенно закрылись и вскоре ее дыхание стало ровным и спокойным.

А Кьюлаэра лежал и не спал, победоносно вглядываясь в темноту. Знаки, да? Тогда он действительно научится

их читать, научится угадывать, когда старик в хорошем расположении духа и его можно посылать куда подальше и даже помыкать им немножко, а когда он в дрянном настроении и ему необходимо подчиняться беспрекословно! Он еще немного полежал, не засыпая, вспоминая события прошедшего дня и дней минувших, пытаясь припомнить и не забыть признаки, по которым можно было бы судить, что удар последует при малейшей провинности, а также признаки благодушия, обещавшие похвалу. С этими мыслями он заснул.

Через некоторое время после того, как его дыхание стало ровным, Китишейн встала, набросила на плечи накидку и пошла посидеть у костра, посмотреть на пламя. Рядом зашелестела чья-то одежда, она с испугом обернулась и увидела, что рядышком присаживается Миротворец с посохом на плече. Взгляд его был заботлив, даже нежен.

— Что тревожит тебя, девица?

Китишейн отвернулась:

— Не могу понять, господин. Знаю только, что сердце мое бьется вяло, и я чувствую пустоту в груди.

— Может быть, это из-за нашего злодея?

Китишейн удивленно посмотрела на старика, ощутив, что в его словах есть доля истины.

— Полагаю, это возможно. Как вы догадались, господин?

— Зови меня Миротворцем, — рассеянно отозвался старик, повернувшись к костру. — Я догадываюсь, что молодые люди тревожат души девушек, девица, хоть между ними может и не быть любви. Тебе стало легче после того, как я заставил его раздеться перед вами сегодня утром?

Вот это новость!

— Может, ты и прав, господин... Миротворец. — Китишейн тоже повернулась к огню. — Но мне кажется, что тут есть что-то еще.

— Я заставил его смутиться, Китишейн, и в эти мгновения оцепенения он дал нам возможность увидеть его глубже. Это и растревожило тебя?

— Возможно... Да, это из-за того, что я увидела у него внутри. — Китишейн почувствовала, что слова старика попали в точку. — А я, наверное, настолько мягкосердечна, Миротворец, что слабею при малейшей мысли о том, что его душе причинена боль?

— Верно, — кивнул Миротворец. — И я тоже. Мне этого не хотелось бы, девица, поскольку ему делали больно часто и сильно, поэтому-то он и вырос таким толстокожим и прячет свое нежное сердце под колючками.

— Его жестокость, стало быть, лишь защита? — спросила она, понизив голос.

— Нет. Его жестокость родилась из наслаждения властью, а потом усиливалась, потому что никто его за это не наказывал. Но и чувство справедливости у него есть — но мне кажется, что, когда он был молод, что-то случилось, что-то такое, из-за чего он решил: все к нему несправедливы, и не только к нему, но и ко всем на свете. Тогда у него, решившего, что правосудие и милосердие —

ложь, не осталось причин сдерживать жестокость.

— А раз правосудие — ложь, то милосердие — ложь десятикратная, — нахмурилась Китишейн. — Значит, ваше жестокое обращение с ним необходимо?

— Именно поэтому и необходимо, а еще, чтобы он понял, что есть кто-то, кто не позволит ему быть жестоким с теми, кто слабее его. Настанет время и для милосердия, и для всего остального. — Миротворец посмотрел на девушку серьезно. — А ты, Китишейн, ты веришь, что люди могут быть справедливы? Ты веришь в правосудие?

Китишейн отвернулась, устремила взгляд на пламя костра.

— Верю, да, — медленно сказала она, — хотя со мной чаще обращались несправедливо, чем наоборот. И все же я видела, как бывают справедливы с другими, и знаю, что это возможно.

— А веришь ли ты, что сильный будет помыкать слабым, если получит такую возможность?

— Если получит возможность — да. — В голосе девушки зазвучала горечь. — Кьюлаэра в этом смысле не слишком отличается от других.

— Ты поэтому училась драться — и хочешь научиться драться еще лучше?

— Да, — ответила Китишейн. — Не хочу, чтобы правосудие зависело от мужчин, тем более что не могу поверить, что какой-нибудь мужчина станет меня защищать.

— Значит, насильникам удалось овладеть тобой?

— Нет, — покачала головой Китишейн, — но лишь потому, что я умею драться, хотя бы немножко.

— И поэтому тебя изгнали?

Китишейн резко обернулась:

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты здесь. — Миротворец развел руками. — Здесь, с Кьюлаэрой, с Луа, с Йокотом и со мной. Я не знаю, из-за чего гномы покинули свои дома, но подозреваю, что вскоре выяснится, что Луа стала жертвой несправедливости или порабощения, а Йокот ушел за ней. И еще, девица: этот мир жесток, особенно здесь, в глуши. Никто бы не решился отправиться сюда в одиночку без особых причин, а тем более девушка, которой хочется научиться поискуснее драться.

Китишейн покраснела и отвернулась.

— Я бы лучше проверила свои способности на диком медведе, нежели на властных парнях.

— Медведь бы тебя убил.

— Лучше смерть, чем такая жизнь — не жизнь и не смерть.

Миротворец решил, что пока она не сталкивалась со смертью.

— Ну что ж, Китишейн, я рад, что ты пошла с нами. Похоже, что у нас у всех есть возможность доказать, что справедливость возможна, и помочь ей восторжествовать.

— Даже у Кьюлаэры? — спросила девушка, подняв глаза.

— У Кьюлаэры больше, чем у всех остальных, — сказал Миротворец, — потому что ему нужно ощутить торжество справедливости внутри себя, тогда как остальным нужно увидеть ее торжество во внешнем мире. — Он нежно ей улыбнулся. — Думаю, это-то ты и увидела в нем, девица, и думаю, что как раз это тебя и растревожило.

Она посмотрела ему в глаза и через мгновение улыбнулась.

— Уже не тревожит, Миротворец, — сказала она, — уже нет.

Глава 8