Мудрец
Шрифт:
— Если ты действительно считаешь, что бьющему всегда мало, то дух Улагана не уничтожен окончательно!
С внезапной радостью Кьюлаэра понял, как он может давать этому неуязвимому старикашке сдачи. Зачем удары, если он знает, что его слова неприятны Миротворцу?
— Не было никогда ни Улагана, ни Ломаллина, ни Рахани! Это не более чем сказки, придуманные рабами, чтобы оставить себе надежду пережить следующий день, дотащиться до могилы, и нет ни загробной жизни, ни мыслей, ни добродетели, там одна грязь и червяки!
Он сам испугался собственной дерзости и богохульства,
Но мудрец лишь нахмурился и посерьезнел — его пытливый взор говорил о таком глубоком понимании всего, что творилось в душе Кьюлаэры, что тот опять завизжал:
— Грязь и червяки! Нет никаких богов, ни единого, а были бы они, никто бы и не страдал!
— Ты веришь в это, чтобы свободно истязать других! — вмешался Йокот.
Но Миротворец махнул рукой, повелевая гному молчать, и сказал:
— Ты бы не говорил такого, если бы сам не пострадал, смельчак.
— А ты так уж все знаешь про меня!
Кьюлаэре пришлось отвернуться от этих понимающих, сопереживающих глаз, заглушить свои чувства гневом. Но чувства не утихли.
— Подумай! — приказал Миротворец. — Прежде, чем тебя впервые обидели, прежде, чем слабаки, о которых ты говорил, впервые объединились против тебя, в вашей деревне некоторое время жил незнакомец!
Кьюлаэра замер и, побледнев, вгляделся в пучину всезнающих глаз.
— До того, как тебя впервые жестоко обидели, был незнакомец!
Внезапно воспоминания пробили брешь в разуме Кьюлаэры. Он осел на землю, визгливо причитая, обхватил голову руками.
— Он пришел, он жил у вас, он говорил с вами, — неумолимо продолжал Миротворец. — Все его любили, все его уважали, даже когда он начал говорить с некоторыми втайне, наедине.
Откуда он мог это знать? Кьюлаэра и сам забыл! Страшные детские воспоминания стерли образ незнакомца, пришедшего за две недели до того жуткого дня, и пробывшего в деревне еще две недели, и говорившего такие слова, чтобы науськать против него других детей, а взрослых — бояться и сторониться его.
— Ты не мог этого узнать! — закричал изгнанник. — Ты никак не мог узнать этого!
— Мне достаточно знать лишь то, что зло Улагана осталось жить даже после его смерти, — объяснил Миротворец, — осталось жить в теле старейшего ульгарла, Боленкара. Он-то и разослал своих злобных приспешников по всем землям из своей южной твердыни!
Кьюлаэра поднял голову, он впился в Миротворца глазами.
— Боленкар? Но это сказка, вранье!
— Он такой же настоящий, как ты и я, и он жив, — сказал Миротворец. — Он обитает в Вилдордисе, городе зла и жестокости, куда рабов приводят лишь ради истязаний и где мерзкие запахи разврата объяли всю крепость облаком. О, не сомневайся, он жив, злобный охотник за душами, жив и намерен довершить дело отца, и даже больше: намерен преуспеть в том, что не удалось отцу, ибо лишь тогда сможет он отомстить проклятому призраку, вырастившему его в унижениях и жестокости.
— Значит, оно снова настало? — Йокот в ужасе раскрыл глаза и побледнел. — Время разрушения?
— Оно близится, — сказал Миротворец, —
— И в моей деревне побывал такой, — простонал Кьюлаэра, по-прежнему подпирая голову руками — чтобы не видеть, как побледнело лицо Китишейн, как задрожала она, тоже о чем-то вспомнив. — Значит, я, получается, стал перстом Боленкара? — Кьюлаэра резко встряхнулся и посмотрел на Миротворца обезумевшими глазами. — Не могу поверить, что проглотил всю эту ложь! Что я болтаю? Перст Боленкара? Это миф, легенда, как и все эти ваши боги, как этот мертвый Огерн и еще более мертвый Лукойо!
— Лукойо мертв, но его потомки живы, — возразил старик. — Но Огерн жив, и Рахани тоже.
— О, и, конечно, он пятьсот лет провел в ее объятиях, что и сохранило ему жизнь!
Кьюлаэра снова напрягся в ожидании удара. Но Миротворец только медленно кивнул, не спуская с Кьюлаэры взора.
— Но Рахани не богиня, как не были богами ни Ломаллин, ни Улаган. — Он поднял руку, чтобы остановить возражения. — Они были улинами, представителями древней расы, магической расы, которых никто не может сразить, только они сами друг друга, расы, которая могла бы быть бессмертна, ибо ни один из них не погиб, пока они сами этого не пожелали или пока не переубивали друг друга. И они уничтожили друг друга в войне с молодыми расами, а немногие оставшиеся стали дряхлеть и захотели смерти, кроме Рахани и нескольких других, что стали жить поодиночке, уединенно и замкнуто. Их получеловеческие дети, ульгарлы, не бессмертны, но они живут долго, очень долго.
— Их можно убить? — прошептал Кьюлаэра.
— Можно, и это по силам людям, но это трудно, очень трудно, а возможности людей прожить достаточно долго, чтобы успеть завершить эту борьбу, очень невелики, а еще хуже то, что ульгарлы огромны, в полтора раза больше людей, и очень, очень сильны, как телом, так и в магии. — Он медленно покачал головой. — Нет, друзья мои, приближается час власти Боленкара, и, если Огерн не поднимется опять, чтобы повести за собою добрых людей, все человечество попадет под иго Боленкара и умрет под ударами его плети.
— А этот Манало не может нам помочь? — съязвил Кьюлаэра. — Если до сих пор жив Боленкар, почему бы не жить и Манало?
— Манало был Ломаллином, он, переодевшись, долго ходил среди людей неузнанным. Он не бросил Огерна и Лукойо в том кольце камней — он преобразился, принял свой истинный облик и стал настоящим. Когда его дух бился с Улаганом, меч, выкованный им из звезд, сломался, и кусок его до сих пор лежит на земле, далеко на севере.
— Откуда тебе все это известно? — ехидно прищурился Кьюлаэра.