Музыкант-3
Шрифт:
— Так уж и быть, — рассмеялась Лида, словно серебристые колокольчики рассыпались вокруг. — Делать-то все равно нечего. А ты на машине что ли?
— Неа, в Москве пока не успел обзавестись, а в Лондоне есть, так что сегодня передвигаемся исключительно на такси, как буржуи.
— Товарищи, рассаживаемся!
Команду дал какой-то лысоватый толстячок со сбитым набок галстуком, видно, из числа организаторов сегодняшнего сборища. Все стали занимать места. Я предпочел сесть подальше, в четвертый ряд, между Кристалинской и Хилем. Как только все расселись, открылась боковая дверь и оттуда цепочкой потянулись один за другим чиновники классического советского образца. Женщин, впрочем, было всего две — Фурцева и еще какая-то дородная тетка. Министр
Именно с ним о чем-то пошепталась Фурцева, затем открыла принесенную с собой папку и принялась перебирать бумаги. Ее сосед озирал зал с таким видом, будто он следователь, а перед ним подозреваемые в массовых грабежах и убийствах. Народ в зале сидел тихо, разве что Утесов что-то негромко напевал вполголоса.
— Эдуард, а кто это слева, рядом с Фурцевой? — наклонившись к Хилю, прошептал я.
— Ты что, Суслова не узнал?! — в ответ прошептал Эдик.
— А-а-а, это который главный идеолог…
— Ну да, он и есть, Михаил Андреевич Суслов, секретарь ЦК КПСС. А справа от Екатерины Алексеевны сидит председатель исполнительного комитета Моссовета Промыслов. А еще правее…
— Понял, спасибо, дальше можешь не продолжать.
Гляди-ка ты, и как я мог забыть такую фигуру, 'серого кардинала' советской политики, к мнению которого всегда прислушивался Брежнев. Помню, в моей реальности журнал 'Life' как-то ехидно прошелся по Суслову, назвав его 'истинным советским арийцем' и сопроводив фото идеолога шутовской характеристикой: 'Характер нордический, стойкий. В личной жизни аскетичен. Беспощаден к врагам СССР'. Может быть, в этой параллельной Вселенной он и не так силен, но все равно заправляет идеологией, а в данном случае может рулить Фурцевой, как моряк парусом. И что из этого могу извлечь я — это мы еще поглядим. Или, напротив, чем мне это может аукнуться. Во всяком случае, присутствие сегодня такой фигуры подчеркивает значимость грядущего мероприятия.
— Здравствуйте, товарищи, — не отрываясь от бумаг и не глядя в зал, вроде бы негромко произнесла Фурцева, но ее все прекрасно услышали. Акустика, на мой музыкальный, чуткий слух, здесь была неплохая.
— Вы все знаете, зачем мы здесь собрались, — тут она, наконец, подняла глаза в зал, мазнула взглядом по моему лицу. — На всякий случай напомню, что 1 июня, в Международный день защиты детей, на Центральном стадионе имени Владимира Ильича Ленина пройдет благотворительный фестиваль 'Отдаю сердце детям Африки', и все собранные средства будут направлены в помощь голодающим детям Черного континента. Мероприятие более чем серьезное, привлечены лучшие творческие силы страны, и не только музыкальные. Перед началом фестиваля и после его окончания планируется также и грандиозная хореографическая композиция с участием около трех тысяч московских школьников. Здесь, кстати, присутствует режиссер мероприятия, Иосиф Михайлович Туманов, вот он, слева крайний, прошу любить и жаловать. Ну а сейчас я хочу предоставить слово моему заместителю, товарищу Баскакову, Владимиру Евтихиановичу, он расскажет все в деталях.
Ничего себе, ну и отчество! Язык сломаешь, пока выговоришь. Хотя вон Фурцева вроде ничего, справилась. Наверное, уже привыкла.
Баскаков уткнулся в бумаги и начал что-то бубнить себе под нос.
— Не слышно! — выкрикнул со своего места Утесов.
Замминистра вздрогнул, прочистил горло и начал по новой, уже громче и даже, как показалось, с выражением.
— Микрофон что ли не могли поставить, деятели, — пробормотал сидевший рядом Хиль.
Между тем Баскаков по пунктам излагал, как будет проходить мероприятие. То, что оно пройдет 1 июня, я уже знал. Теперь же выяснилось,
— Теперь с товарищем Мальцевым, — вывел меня из ступора голос Баскакова. — Егор Дмитриевич, вы, как мы понимаем, будете выступать вместе со своим ансамблем… э-э-э… 'Sickle & hammer'?
— Совершенно верно, — откликнулся я со своего места, с трудом удержавшись, чтобы не прыснуть над невнятным произношением моей группы.
— А члены вашего ансамбля, я так понимаю, еще не в Москве?
— Насколько я помню, министерство культуры СССР приобрело им билеты на самолет до столицы нашей Родины на 30 мая.
— Действительно, у меня же тут отмечено…
— Ну вот они и сидят на чемоданах, а 30-го рано утром вылет и днем они будут в Москве.
— Хорошо, вот тут у меня записано, что вы исполняете три композиции: 'I surrender!', 'Stairway to Heaven' и 'All you need is love'.
— Все верно. Я там еще указывал, что мне для одной из песен понадобится духовая секция. А по возможности и виолончелист.
— Да-да, есть такое. 'Духовиков' вам, думаю, Леонид Осипович предоставит, это вы уже сами после обговорите, а насчет виолончелиста подумаем… Так, с вами понятно. Кто у нас тут следующий по списку… Ага, товарищ Гуляев, исполняет 'Голубая тайга' и 'Обнимая небо'. А вы, Клавдия Ивановна, выступаете следом, исполняете 'Давай закурим' и 'Три вальса'.
Шульженко согласно кивнула, отчего ее высокая прическа качнулась вперед-назад. Да-а, организаторы постарались начудить, устроили такую солянку…
— Дальше Людмила Зыкина… М-м-м, у вас, Людмила Георгиевна, 'На побывку едет молодой моряк' и 'Оренбургский пуховый платок'. Следующим идет Марк Наумович с песнями 'Темная ночь' и 'Шаланды, полные кефали' из кинофильма 'Два бойца'. Далее оркестр под управлением товарища Утесова с песнями 'Дорогие мои москвичи' и 'Сердце, тебе не хочется покоя'. Заканчивает наш фестиваль товарищ Кобзон с композициями 'Белый свет' и 'Не расстанусь с комсомолом'.
Мать твою за ногу, ну это прямо какой-то партийный концерт получается! Приятно, конечно, что закрываться фестиваль будет якобы моей песней, но все же… Гимн Советского Союза, случайно, не планируется исполнять перед началом мероприятия? К счастью, выяснилось, что нет, до такого маразма организаторы не додумались.
— Может быть, у кого-то из присутствующих имеются вопросы? — спросил Суслов через сорок минут после начала заседания, когда вроде бы уже нам все разжевали и в рот положили.
Вот какой черт меня за язык дернул? Я и Лозовым, случалось, высовывался к месту и не к месту, за что неоднократно получал пряников, но видно, жизнь так ничему и не научила. Как бы там ни было, я, словно школьник, вытянул руку и громко заявил?
— У меня вопросы!
— У вас? Что ж, товарищ…
— Мальцев, — подсказала ему негромко Фурцева, неприязненно покосившись в мою сторону.
— Что ж, товарищ Мальцев, спрашивайте. Можете с места, либо добро пожаловать на трибуну.
Трибуна здесь и вправду имелась, с наполовину наполненным водой графином и чистым стаканом, все как положено. Чувствуя, что я совсем уже берега теряю, но с непреклонной, как мне казалось, решимостью на лице я отправился к трибуне.