Мысли и сердце
Шрифт:
Да, я же хотел завтра пораньше уйти, чтобы пописать. Статью давно нужно отправить. Ничего, подождет еще. Подождет... Как хорошо вот так устать, а потом лежать вытянувшись... Если бы не завтрашний день... не заботы... постоянно новые заботы...
Книга вторая
Третий день. Через полгода
Понедельник. Пятиминутка окончилась. Обход.
Так не хочется начинать неделю... Поехать бы в лес, полежать на теплой земле... Тихо падают
Вчера не удалось — вызвали в пригородную больницу. Испортили воскресенье. Легочное кровотечение, обязательно в праздник. Но — молодая женщина, в глазах ужас. Боится двинуться, даже дышать. Потом вдруг легкий кашель — и кровь прямо льется изо рта, сразу почти стакан. А, не жалей воскресенья. Час пролежишь под солнцем, два, а потом все равно мысли, как облака, затягивают бездумное небо. Иначе — скука.
Так что все равно. Мечта даже лучше. Обход.
— Ну, пошли, пошли!
Оглядываюсь: гвардия какая, молодец к молодцу! Почему не позвонили об этой женщине? Нет, ничего не может быть. Операция хорошая. Брось — чужая больница. Наоборот, вызвали бы, если не знают. Но там порядка нет. Примитив. Первая палата.
Взгляд в дверях: смотрят из-под одеял ребячьи мордашки, все веселые. Будто это санаторий, а не семь процентов смертности... Дети. Не понимают. Так и весь мир живет, не верит, что завтра может быть война.
— Здравствуйте, ребята!
— Здра...ст...
Нестройно. Маленькие.
Порядок: Вася — лечащий врач — ждет у первой кровати, весь собранный, губы поджаты. Вот и начальство Мария Васильевна входит, заведующая отделением: строга и официальна. Она всегда строга. Начинаем.
— Ну как дела, пацан?
Рука сама тянется потрепать за вихор, потрогать теплую щечку. Приятель: операция позади, скоро домой.
Улыбка на все лицо, тянет руки. Уже грязные!
Когда успел?
— Хорошо! Домой еду! В школу мне можно, дедушка?.. — Тревога в глазах: профессор — как Бог, все от него — и боль и радость.
— Конечно, можно. И скорее — ребята уже месяц как учатся!
Захлопал в ладоши. В семь лет, в первый класс — вот как здорово!
Вася пытается докладывать:
— Тридцать два дня после радикальной операции по поводу...
— Не надо, все знаю. Выпишите сегодня. Матери скажете: через две недели в школу, но осторожно.
Услышал.
— А разве не завтра? Я же бегаю, совсем не задыхаюсь!
— Ну подожди немного, нужно же привыкнуть по земле ходить!
Сомнение в глазах: какая разница — по полу, по земле?
Обход проходит нормально.
Настроение хорошее. В клинике нет особенно тяжелых больных, никому смерть не угрожает. И вообще последние три недели никто не умер (Тьфу, тьфу, не сглазить!)
Вася сегодня молодец. Знает больных, помнит анализы. Вышколила Марья. Было: оперировать — пожалуйста, а больные — с холодком.
Хороши ребята, которые поправляются после удачной операции! Такие близкие, милые... Жалко их отпускать домой — лежали бы и лежали месяцами.
— Научимся оперировать тетрады, клапаны вшивать — тогда сам черт не брат! Не жизнь будет, а малина.
Это Петро. Всегда был оптимистом.
— Ох и далеко до этого!
Вот они лежат рядышком, ребята, к которым страшно прикоснуться.
Вадим, Вадик, десять лет. «Дефект межжелудочковой перегородки с высоким давлением в легочной артерии». Было зондирование: в аорте — сто десять, а в легочной — сто. На рентгене — сердце значительно расширено. «Операция противопоказана».
Большие глаза и длинные ресницы. Как на картинке. Два месяца я прохожу мимо его кровати, отделываясь пустыми замечаниями и улыбками. Все понимает. Читает и читает книги — тонкие, толстые, для взрослых. Сначала спрашивал: «Когда операция?» — а теперь только смотрит...
Милый мальчик, что я могу тебе сказать? Как рассчитать этот риск, как заглянуть вперед?
— Подожди. Подожди, дорогой. Дай нам приготовиться.
«Приготовиться». Один сын. Родители — врачи. Деликатные люди — стесняются подходить, спрашивать. Они решили — «делайте, будь что будет».
А я не могу решиться. Не могу и не могу. Как посмотрю на эти глаза, так сразу все сжимается внутри, и опять: «Отложим».
Вот если бы была у нас кислородная камера! Положили бы его после операции, создали высокое давление, и было бы все в порядке.
Операция здесь не проблема — дефекты не сложнее, чем при тетраде. Но легочные сосуды так изменены, что сердце не может прогнать через них достаточное количество крови... Кислородное голодание, смерть... А если бы каждый кубик крови содержал вдвое больше кислорода, так его и в малом количестве крови было бы достаточно. Вполне достаточно. И камера это даст.
— Отложим. Дальше.
А вот опять светло: один сорванец поступил для планового контрольного исследования. Мордашка вполне благополучная.
— Симаков Алеша, восемь лет. Оперирован два года назад по поводу сужения клапанов легочной артерии. Давление в правом желудочке было сто восемьдесят пять миллиметров ртутного столба. Шум остался, хотя и уменьшился.
Вася роется в истории болезни, ищет что-то.
— Ну дальше, дальше.
— Сейчас. Вот. Зондировали в пятницу: давление в желудочке снизилось до пятидесяти пяти. В легочной артерии — двадцать.
— Ну что ж — не блестяще, но вполне прилично. Как, Алешка, живешь? В футбол играешь?
— А как же! Центр нападения.
— Ну, это ты зря, друг. Самое большее, что тебе можно, — это в воротах стоять. У тебя был тяжелый порок, и сердце после операции все-таки нужно беречь. Понял?
— Понял.
Ничего не понял. По глазам вижу, что будет и дальше играть. Нужно говорить с родителями. Не помню, кто они — смогут ли ограничить? Большая нагрузка для него вредна, а умеренная — необходима.