Мысли и сердце
Шрифт:
— Как, Михаил Иванович, теперь уже можно надеяться?
— Да, друг, можно. Разве сам не чувствуешь?
— Когда аппарат-то, дыхание-то мне подключили, я уже думал — крышка. Меж больными плохая слава идет об этом аппарате.
— Глупости. Конечно, не от хорошей жизни его подключают, но все-таки половину больных спасли с его помощью. Вот!
Слушаю ему сердце. Смотрю свежий снимок, анализы.
— Можно, Степан Афанасьевич, ходить. Помалу.
Все, обход закончен.
Выходим в коридор. Час дня.
— Петр Александрович, получите список операций. Удивительно, никто не отменился. Идите на прием.
— Мария Васильевна уже ушла, и наши ребята тоже. Мы вам оставим сомнительных и трудных, в которых не разберемся.
В коридоре перед дверью сидят посетители. С опаской поглядываю на них — родственники, другие с письмами. Нельзя отказывать.
Кабинет. Так приятно сесть в кресло и выкурить сигарету. Даже голова немного закружилась. Почему-то устает спина от этих обходов.
В общем неплохо.
Нужно идти смотреть Юлю. Анализы, наверное, готовы. Все-таки это не кровотечение. Слишком уж благополучно с давлением. А впрочем, все может быть. Анализы и рентген решат.
И этот больной с отеком легких опасный. Но тоже должен обойтись без операции.
Валя. Вот что самое главное. Наверное, матери сказали. Сердце уже у нее сжалось. Представляю Леночку. Кошмар! И некуда деться. Камера нужна. И для этого — с отеком легких — тоже. Вале придется без камеры. Не будем заранее загадывать.
Покурил и хватит. Третья часть программы — посетители. Терпение. Подставляю стул. Открываю дверь.
— Заходите, пожалуйста, по очереди.
Прием, как у большого начальника. Не хватает двойных дверей с войлоком. Входит ловкий человек.
— Михаил Иванович, извините, пожалуйста, но мы так много о вас слышали... Вот вам письмо от профессора...
Письмо так письмо.
«Глубокоуважаемый» и т. д. Опустим.
— Что болит? Давно? Как лечились? Есть снимки? Раздевайтесь.
Все честно. Человек действительно болен, хотя и не столь серьезно. У него опухоль средостения. Доброкачественная.
— Нужна операция. Испуган. Это естественно.
— Ничего, не бойтесь, не очень опасно. Пишу заключение на бумажке.
— Все. Надумаете оперироваться — обратитесь в приемный покой с этой бумагой. Примут, как будут места.
Стоит, мнется.
Смотрю вопросительно. Что еще?
— Михаил Иванович, я, конечно, понимаю, что вы очень заняты, но, знаете, операция опасна... я вас очень прошу, очень, чтобы вы сами... Я все сделаю...
Послать? Нет, нельзя. Да и не за что, это же не аппендицит. Вежливо.
— Извините, но я не могу. Я вынужден делать более сложные операции, а такие делают мои помощники. Я назначу вам хорошего хирурга. До свидания.
Поморгал растерянно, ушел. Редко настаивают. Вид у меня, наверное, не располагает. Однако тот профессор
Обычно ограничиваюсь тем, что обещаю поприсутствовать. И выполняю: вскроют плевру, позовут, посмотрю. Это тоже важно.
Никто мне денег не предлагает, подарков не делает. Разве что цветы в клинике. Отучил.
Покурим. Посетителей немного — подождут.
И вообще сложный вопрос: право больного выбирать врача. Иностранцы часто спрашивают: «Может ли у вас больной и т. д.». Нет, не может. Не принято. И нельзя разрешить. Хотя, не скрою, тяжело для пациентов ложиться на стол к аспиранту Жене или ординатору Степе. Но отказов почти нет. Доверие к клинике. «Я отвечаю за вашу операцию, кто бы из моих помощников ее ни делал». Этого достаточно, хотя уверен, все равно страшно. Мне бы было страшно.
Но вот статистика. Сколько осложнений и смертей у ординаторов, ассистентов и у меня, профессора. Все в порядке: у молодых умирает даже меньше. Подбор больных — дается то, что по силам. И еще — контроль старших во время операций.
Страшнее остаться на ночь после тяжелой операции, когда вот-вот возникнут осложнения. Здесь ошибки опаснее — ночью доктор один. Старшего вызвать можно, но для этого нужно уметь разобраться: когда.
Иногда все-таки приходится идти на компромисс, уступать просьбе больного, когда видишь, что отказ грозит психозом. У нас чаще всего просят за Марию Васильевну. Петро даже обижается иногда. Говорю: «Ничего не поделаешь, — значит, не завоевал авторитета. И диплом профессора не помогает. Старайся!»
Леночка моя лечится у простых участковых педиатров. Но один разок все-таки бегал по профессорам. Тогда и вспомнил: «Выбор врача».
— Заходите, следующий.
О! Мать Вали. Не ожидал так скоро. Не хочется. Никому не хочется неприятного. Несчастная. Я здоров, а у нее умирает дочь.
— Садитесь, пожалуйста.
Нужно бы знать имя-отчество, профессор. Все-таки это ты угробил ее дочку. Именно так. Конечно, можно говорить и по-другому: «Не спас», но она бы жила еще лет пять-шесть без тебя, может, даже десять.
Довольно самобичевания. Тоже вид рисовки.
— Михаил Иванович, что же будет?
Она служащая. Счетовод или бухгалтер. Тоже не знаешь.
— Нужно оперировать. Лечим уже давно, и никакого улучшения. Больше нет надежды вывести ее из тяжелого состояния. Боюсь, что скоро будет хуже.
Прекратить эти страдания. Какой-нибудь конец. Не нужно говорить правды, что шансов очень мало. Не нужно ее пугать, а то она заберет ее домой и девочка умрет. Конечно, я этого не увижу, но права не имею. Обязан использовать последнюю возможность. Даже если скажут: «Зарезал». Вот так.