Н 3

Ратманов Денис

Последнее письмо прибыло в шесть утра: «Давай встретимся сегодня в 18.00 у Мавзолея».

«Не знаю, получится ли, — ответил я. — Вечером спишемся, решим».

Набирать Арину я не стал, уж слишком подозрительна ее настойчивость. Не исключено, что кто-то, та же Лиза, вытащил ее телефон и так шутит. Я решил, что первым делом самолеты, и отправился на кухню, где гремел посудой Погосян, раскладывал по подносу бутерброды с красной и черной икрой.

Зверского аппетита как не бывало, икра в горло не лезла.

Я и раньше

предполагал, что семья Мики не бедствует. Но судя по тому, что он ел икру ложками и жил в двухкомнатной квартире, похожей на дворец, родители его — не просто состоятельные, а далеко не последние люди в Армении.

И несмотря на то, что его тыл прикрыт, Мика нервничал так, что аж посинел.

— Отец говорит: поступи в Бауманку, большой человек будешь. А я не хочу, — делился он, допивая свой кофе. — Неинтересно. Того не скажи, сего не скажи. Футбол — интересно. — Мика глубоко прерывисто вздохнул.

— И что ты будешь делать, если…

— Не знаю. Буду искать другую команду. Бросать не намерен. — Он вскинул подбородок. — Работать весь день в пиджаке и с удавкой на шее? Тьфу. Тоска. Старый буду — тогда и надену пиджак. А сам что думаешь?

Я пожал плечами. Результат может быть каким угодно — бессмысленно гадать, потому я озвучил самый благоприятный и логичный:

— Мы отлично себя проявили. На месте Кири я изыскал бы средства для содержания нашей команды и интеграции в игровой процесс. А дальше уже смотрел бы, кто проявляет себя хуже всех, и отсеивал бы.

— Да, так правильно, — кивнул Мика и сказал: — Знаешь, мне будет грустно, если тебя исключат.

— Мне в принципе обидно будет за всех, потому что каждый достоин остаться. — Я ополоснул свою чашку и поставил в сушилку. — Выдвигаемся?

— С богом! — Погосян снова перекрестился.

Когда нервничал, он становился чуть больше армянином, чем всегда: в нем просыпался верующий, а потом прорезался акцент.

— Иди, Погосян, в попы, — предложил я и тотчас отказался от своей идеи. — Хотя нет, туда Поласкунам нельзя, там целомудрие и все такое.

— Сам ты… иди, — откликнулся Мика беззлобно.

Из теплого подъезда мы вышли на улицу. Будто карауля нас, повалил снег, и мы рванули к метро, благо было недалеко.

С остальными игроками «Балласта» условились в полвосьмого встретиться в ресторане «Гол», где я обедал, когда опоздал к Лизе. Это заведение напоминало современный паб, вдоль стен висели портреты знаменитых футболистов, на постаментах стояли имитации кубков, а люстры были исполнены в виде мячей.

На месте уже были ветераны полным составом и Клык, сублимирующий нервозность и щелкающий кнопками телефона.

— Хватит уже клопов давить, — проворчал Колесо. — Бесишь.

Клык посмотрел на него отстраненно и промолчал.

— Они что, хотят нас поставить против команды высшей лиги? — занервничал Микроб.

— Даже если так, это не худший вариант, — ответил Матвеич. —

Но раз сразу не выгнали, значит, есть надежда.

Дрозд предположил:

— Зуб даю, оставят мелких: Нерушимого, Погосяна и Клыкова. Может, Микроба и этих двоих, — он кивнул на Жеку и Игната. — Нас — точно нет.

Столько горечи было в его голосе, что на душе кошки заскребли.

— Вы были не хуже. Матвеич и ты — вообще красавцы, — ободрил их я и толкнул коротенькую воодушевляющую речь: — Люди стали жить дольше, а советская медицина творит чудеса! Тридцать-сорок лет — самый пик формы. Потому посмотрите, сколько толковых футболистов, кому за тридцать! Да еще и опыт…

— Сын ошибок трудных, — проворчал Нюк, глянул на вход.

У двери стояли Жека, Игнат и Микроб и жестами приглашали на выход.

— Или дочь, — улыбнулся я и продолжил: — В общем, старение отодвинулось, и только полный дебил отказывается это замечать. А опыт — бесценен. Иначе как получается: только вырастил футболиста и всему научил — а ему тридцать пять. Глупо разбрасываться ценным ресурсом.

— Скорее дряхлый Киря оставит нас из солидарности, — сказал Гребко, самый наш возрастной, которому было аж сорок лет. — И то не всех. Всех оставлять — так мы песком ему поле засыплем.

— Пойдем, — сказал Матвеич, поднимаясь и надевая куртку. — Чего гадать-то?

Мы расплатились и отправились на стадион «Динамо», где состоялась моя памятная встреча с Марокко. И почему-то я счел добрым знаком, что нас позвали на стадион, а не туда, где проходили тренировки дубля — в одноименный спорткомплекс.

В раздевалке было людно, стоял настоявшийся запах разгоряченных тел, напряжение висело в воздухе. Все волком смотрели на всех, потому что с минуты на минуту решится наша судьба: кого-то — в обойму, кого-то — на плаху.

Или мне показалось, или основной вратарь Кониченко ненавидел меня особенно рьяно. А это значит, что я сумел себя проявить, и меня воспринимают всерьез. Киря не мог этого не заметить.

Один за другим футболисты покидали раздевалку и, как велел Киря еще вчера в поезде, направлялись на футбольное поле. Вряд ли мы будем там играть. Вероятно, Кирюхин решил собрать нас в таком месте, дабы мы прикоснулись к торжественности момента и почувствовали себя частью великого.

«Балласт» отправился на поле полным составом и держался в стороне. И запасные, и основные игроки шарахались от нас, как от зачумленных.

Чтобы голова не взорвалась от предположений, я начал разминаться, хотя тут больше бы подошла боксерская разминка, ведь нам предстоит испытание на прочность. Надеюсь, Киря не будет нас долго мариновать. Мой пример оказался заразным, вот уже три человека… пять… десять вращают коленями и приседают.

А вот и тройка тренеров вырулила на поле: Киря, Шпала, Димидко. Марокко с ними не было, и я пока не понял, хороший это или плохой знак.