На горизонте души…
Шрифт:
Сумерки скрыли от меня чужой двор, ночная, малознакомая мне жизнь понемногу вступала в свои права, впрочем, напугаться я не успел. Придерживая что-то за пазухой, дворник увлёк меня за собой, и проделав весь путь обратно, мы оказались у школы.
Я находился в полном неведении, зачем я был нужен, в чём заключалась моя помощь, а посему счёл за лучшее отпроситься поскорее домой.
— Куда это?! — Изумился дворник. — Иди-кось. Налью! — И, добыв из- под пиджака бутылку, а из кармана стаканчик, наполнил его доверху и приказал, — Пей!
Не сумев, не посмев ослушаться
— Это грушовка? — Несмело поинтересовался я, ощущая в животе и горле какой-то непонятный жар.
— А то! Самая настоящая! — Хохотнул дворник и, хлопнув по плечу, разрешил, — Теперь уж беги, теперь можно!
Я честно пытался бежать, но ноги отчего-то разучились ходить, так что до дома я добрался нескоро, и сразу лёг спать, чтобы родители не заметили, что со мной.
А наутро я не смог подняться с кровати. Доктор, осматривая моё безвольное от горячки тело, касаясь его холодными пальцами и прослушивая стетоскопом, хмурился, а на встревоженные вопросы матушки отвечал односложно:
— Обойдётся. Нервы. Попейте ландыша.
— Сколько капель мальчику давать?
— Да не молодому человеку, а вам! — Ответствовал доктор, и многозначительно глянув на меня, наскоро распрощался, отказавшись даже от чаю.
До самого первого сентября я сторонился школьного двора, а после старался избегать и дворника, хотя тот, завидев меня, всякий раз бросал свою пыльную работу, и, облокотившись об инструмент по сезону, насмехался не таясь.
Нескоро, но я справился с этим испытанием. Думаю, почти уверен, что дворник был уроком, что преподнесла мне жизнь или наказанием за излишнюю наивность, неумение лицемерить и напрасную веру в людей. Тогда я ещё не знал, что возраст не делает нас хорошими или дурными, а в ответе за это одна лишь душа.
Машина времени
Как только развязался пупок восьмидесятых, полетело кубарем всё, что казалось незыблемым, на что были потрачены силы многих хороших людей, и тех, которые пытались следовать им. Недолго, как по узкому ледку, скользило кое-что, делалось, хотя виделось уже, маячило впереди то самое «в никуда», которое держит подле себя, дабы полюбовался ты гибелью всего, что дорого, к чему не то, чтобы лежала, но приросла твоя душа.
— Знаешь, а хорошая была та идея с веломобилем. Будоражила нашу молодую кровь грядущим путешествием. Причём, не пугали ни расстояния, ни гребни дорог.
— Да, местами у нас довольно сильные перепады, — то в горку, то с горы…
— Ну, под гору-то ещё ничего, а вот вверх — тяжело было бы педали крутить.
— Ну, не тяжелее трёх тренировок в день. Обычная спортивная работа, куда деваться. Зато — ни тебе горючего, и природе никаких неудовольствий.
— Сколько планировали построить машин, не помнишь?
— Неа. Помню только с кем должен был быть в паре. Ещё — вешалку для костюма, чтобы было в чём сходить в театр и по музеям.
— Эх, жалость-то какая!
— Ты о чём?
— Да что не вышло ничего!
— А из-за чего, в курсе?
— Нет.
—
— Ну, так не на что было зариться!
— От того и не было.
— И замысел-то казался каков! — по дорогам необъятной нашей страны, да от Чёрного моря до Балтики, и с в каждом водоёме — под воду… Помнишь, как местные мальчишки нам кричали? — «Водолазы приехали, водолазы!»
— Ага. А рыбаки удочки свои бросали, и тоже к нам поближе. Да, забавно… Для них мы были, словно из цирка или водяные… Стой, а компрессор? Он же ого-го какой тяжёлый.
— Так в пути бы баллоны и забивали. Рассчитано было — до ста пятидесяти атмосфер. Крутишь педали, едешь и нагнетаешь воздух в восьмилитровый баллон. Нормально! Всё учтено могучим ураганом.
— Нормально… Да не сбылось.
И гляжу я с досадой то на визави, то в минувшее, а то и за окно. Тёплое одеяло тумана укрыло землю, следом снегопад занавесил стороны света. Чего попусту тревожить себя несбыточным, оно и в прошлом скребётся мышью, точит гусеничкой, грызёт полночной улиткой, да так оглушительно, что, право слово — хочется рыдать.
Гаичка
Не достало солнцу силушки взобраться повыше на январское небушко. Сколь красным его не клич, а бледно светило ясное, подморожены его щёки, обветрены губы, да так, что растресканы, а округа вся в каплях крови ягод калиновых.
А небушко-то, ярки бело-голубы глаза под брови лесов подводит, насмехается будто над солнышком, над немощью его и видом болезным.
И вступилась за солнышко птичка малая, гаичка, в чёрной шапочке с серым крылышком. Сердце с каплю, клюв с ноготок, крылья с платок. Негоже, говорит, теперь глумиться. Летом, небось, — чуть что, — да в марево над дорогой, ходишь тихо, глаза прячешь, ибо понимаешь ту силу, что будит и землю саму, и всё, что в ней.
— Да чья ж ты такая смелая? — Подивилось небушко, заслышав голос тихий, да завидев взгляд прямой. — Аль стоит кто за тобой? С чьего стола ты крошка, кто велел тебе таковы речи вести, укоры плести?
— Так ничья я, сама себе хозяйка. Зимой сбираю зёрна трав, что пробили сугробы кулачками бутонов на сухих стеблях. Бывает, что букашку сонну там же перехвачу, а по теплому времени дупло щеплю, деток ращу, да к зиме готовлюсь: жучков-паучков в закрома прячу.
— Ну, так и что ж тебе за дело до солнышка? — Испросило у птички небушко, изумляясь боле прежнего.
Усмехнулась птичка гаичка, и сказала слово верное, которое все думают, да поперёк не смеют, лучше смолчат:
— Так до солнышка каждому дело есть, всяк дотянуться хочет, а только не достать до ясного ни рукой, ни крылышком, от того и хула, и укоры с наговорами.
Услыхало солнышко заступницу свою, что меньше малого. Взбодрилось оно, воспряло духом, да обмотавши шею белым шарфом облака отправилось в путь. И с каждым днём забиралось всё выше, и светило час от часу всё ярче, покуда уж вовсе в силу вошло.