На горизонте души…
Шрифт:
Дежурный трамвай проезжал нашу остановку в половине пятого утра, поэтому надо было встать в четыре, и идти, как можно скорее к заметённым снегом рельсам, дабы замученный недосыпом вагоновожатый невзначай не моргнул не вовремя, как бывало не раз. В противном случае, приходилось бежать за вагоном до тех пор, пока сойдёт морок сна с человека, опомнится он, да нажмёт на тормоз, высекая искры из стонущих на морозе рельс, скрипящих стёртыми зубами.
Мы не сердились на вагоновожатого, не хмурились в его сторону, ибо сами были ещё в полусне, тем, утренним, миролюбивым народом5.
— Ну, так что, ты сегодня не идёшь на тренировку?
— Иду! — взвивался я и напяливал одежду скорее, чем отец успевал отпереть входную дверь.
Видение двухэтажных домов, обведённых по контуру исходящим от них теплом, до сих пор преследует меня. Казалось, каждый — в своей уютной скорлупе, мантии, колыбели, которую нельзя разрушить ничем. Пол века спустя, когда от домов на этой улице остался единственный, чудом — тот в котором жили некогда мы, глядя на выселенные квартиры, слепые из-за побитых стёкол оконные проёмы, делалось не по себе. И, сколь не искал я той волшебной, полупрозрачной пелены у стен, их не было больше.
Были беззащитны, ранимы и мы, когда брели по узкому, обросшему сугробами тротуару до трамвайной остановки, а после, стараясь не коснуться перил и самой дверцы, забирались в выстуженный колодец вагона.
Опуститься на сидение, было всё равно, что сесть в сугроб, или на лёд катка. Поэтому, сгрузив вещи, мы дремали стоя, как боевые кони, разглядывая сквозь ресницы узоры инея на окне, похожие на листья цикория.
Поездка спозаранку вошла в привычку, а посему не приходилось портить тех тонких рисунков, дабы разглядеть, не пора ли пробираться к выходу, не было надобности и считать остановки. Когда трамвай приближался к нужной, колёса постукивали не так, как прежде, они будто будили, приводили в чувство, готовили к предстоящей пробежке по спящим ещё дворам до тёмного об эту пору плавательного бассейна.
Раздевалка, душ, моноласта на ноги, трубка в зубы, и старт с тумбочки под мягкую, тёплую, ровно ватное одеяло, воду. Помнится, первые восемьсот метров я оттаивал, обнаруживая в себе всё новые и новые мускулы. Просыпался…
Тренировка начиналась загодя рабочего дня, поэтому в восемь утра, я уже был в школе, с ещё влажными волосами и слабым запахом хлорки от чистого тела. После уроков бежал в музыкашку, потом на вторую тренировку, а вечерняя, третья, заканчивалась в начале двенадцатого ночи.
Мы мало спали, в дороге на занятия — читали запоем, ели незамысловатую, простую пищу, писали стихи в блокнотик, стоя в очередях, и были безумно счастливы, сами не понимая того.
Ведь, может, в этом и заложен смысл бытия, — чтобы разгадал человек про счастие не после того, как его уж не вернуть, а вот прямо теперь, когда до него можно дотронуться взглядом, волнением, рукой.
Не упиваясь прошлым, необходимо иметь его в виду, носить с собой, как карточку в нагрудном кармане с единым, выстраданным словом «Люблю…» на обороте. Дабы не забыть радоваться тому, что есть.
Но только, пожалуйста,
Пустынный крокодил
Ленинабад. Таджикская Союзная Советская республика. Я — ученик шестого класса средней школы, круглый отличник, читаю всё, что удаётся добыть в школьной и городской библиотеке, а в свободное время занимаюсь греблей на байдарке по холодным, беглым водам Сырдарьи, либо брожу по жарким пескам, в поисках подставляющих солнцу спинку пустынных крокодилов, так здесь называют серых варанов6.
Мне нравится, каковы они делаются при встрече с человеком. Оставляя своё всегдашнее времяпрепровождение, ящеры спасаются бегством, смешно раскидывая ладошками на стороны песок или, коли не лень, — подскакивают по-лягушачьи на коротких лапках, и вдохнув в себя побольше воздуху, принимаются сипеть в мою сторону, как простуженный бас на хорах. Пошипит, бывало, с минуту, и, коли видит, что не напугал, роняет себя пузом на землю, поднимая песочную пыль.
— Ну и пожалуйста! — словно говорит он, разочарованно прикрывая глаза.
Признавая за вараном право находится там, где ему хочется, я, бывало, спокойно обходил его и направлялся домой. Одной такой встречи за прогулку было довольно. Расстраивался я лишь если находил в песке выбеленный солнцепёком скелет ящерицы. Живыми они нравились мне куда больше.
Через дорогу напротив школы, помнится, располагалась уютная чайхана: два навеса, разделённые фонтаном, в котором метались от стены к стене серебристые карасики. Бывало, я ловил их …понарошку. Скажи кому, что мне их жаль, никто бы не понял, так что прослыть заядлым, но неудачливым рыболовом было меньшим из зол.
Под одним навесом чайханы пекли чебуреки, под другим — лепёшки. Я выбегал покушать на большой перемене и покупал по очереди, — один день чебурек, а на другой — лепёшку. Чебурек остывал скорее, и я успевал съесть его, созерцая карасиков. Лепёшка была горячее, её приходилось доедать во время урока.
Худжанд. Таджикистан. Город трёх пятитысячников, мечта начинающих альпинистов. Незнакомый. Чужой. Далёкий.
Судя по карте, чайхана никуда не делать, она на прежнем месте. Там всё ещё продают чёрный и зелёный чай, который я терпеть не мог, ширчой — чай с молоком, айран, похожий на простоквашу и сладкий шербет, который любят одни девчонки.
А вот касаемо пустынных крокодилов… От серых варанов на берегах Сырдарьи остались только мои воспоминания о них.
Наследство
Мы долго не решались войти в опустевшую комнату деда. Прочная, добротная его трость с незамысловатым, но, несмотря на то, изящным орнаментом, всё ещё стояла у входной двери, прислонившись к углу, в напрасном ожидании тёплого пожатия натруженной сухой ладони. Отсутствие фаланги указательного пальца не смущало даже окружающих, что говорить о трости, она принимала это, как данность и ни разу не подвела, не выскользнула из руки.