На горизонте души…
Шрифт:
— О! Это было то ещё удовольствие! Неприторный густой запах тёплого, прилипшего к языку шоколада, где он таял потихоньку…
— А когда мать замечала тебя, довольного, перемазанного и отправляла к рукомойнику, то с ласковой улыбкой глядела вслед…
— Не береди душу, старик…
— То-то и оно.
Милые мелочи застят большие события минувшего, что происходят как бы между прочим, помимо нашей воли. Цепляясь за незначительное, мы невольно пытаемся остановить время, что бежит от нас, роняя из карманов ластики, гусиные перья и шоколадные медали с рисунком, который, подчас, уже невозможно
Соблазн
Как убедить окружающих, что хорош, если сам не уверен в том. А и надо ли убеждать? Помнится, сколь зябко в юности от взглядов со стороны. Хотя, кому ты был нужен, кроме родни и её друзей? Так нет же, не верилось, мнил себя центром вселенной, а в самом деле не стоил не то доброго об себе слова, но и дурного.
Покуда живёшь в тени родителей, под сенью рода, есть немного времени набраться душевных сил. И вот, когда уже почти разобрался в себе, всё высказанное сгоряча взял назад, повинился и приготовился быть счастливым, наступает то страшное время, — родные уходят один за другим, оставляя на переднем крае тебя одного, и лишившись возможности чувствовать что-либо, наблюдаешь со стороны за тем, как плавится на пламени горя твоё, едва обретённое я.
Искажая собственную личность в пользу навечно отсутствующих, мы наполняем жизнь воспоминаниями о них и тоской, превращая бытие в существование, из-за чего те несомненно грустят, глядя на нас оттуда, по ту сторону добра и зла. Интереса и радости желали они для себя, хотели той же судьбы и нам.
И что теперь?
Можно сослаться на то, что нам очень, очень плохо без них, и мы не представляли, не мыслили своей жизни вдали, ибо, когда появились на свет, они уже были, — вообще или подле нас, либо где-то поблизости.
Прежде, чем выразить своё несогласие впервые, мы познавали мир через их понимание его сути. Только благодаря им мы «в курсе», что бывает не только так, «как у всех», есть ещё так, как ни у кого на свете. И надо стремиться быть лучше, всегда и во всём, не прячась за спины середнячков, — и эдак не в обиду им, без укоризны.
— Быть лучше? Это про что? Брезговать прочими, считать себя лучше их?
— Значит- быть в ответе за всё и крепко держать в руках любое: тряпку, перо, лопату и оружие.
— А не слишком ли жирно? Что ты такое, собственно, чтобы «отвечать за всё»? Мамкино-папкино?! Не отсвечивай лучше, не высовывайся, здоровее будешь!
— Так, может, вы, на моё-то завидное местечко?
— Ага, как же, дураков нет!
— Ну, так отойдите тогда, не мешайте, хотя бы!..
Грустят досочки забора двора, что на краю полустанка подле леса, вспоминают, как сами были деревцами… Да, коли предложат им встать заместо тех, кто пришёл после, хотя и велик соблазн, не моргнут сучком согласно, как не поднимется на то ни одна человеческая рука.
Праздность
Противу обычая, ночь нынче была в белом. Сброшенная к ногам вуаль снегопада, доселе скрывавшая её образ от посторонних глаз, причудливо и незамысловато легла ковром на скользкий, от того, что ледяной паркет, замостивший землю, как и полагается в сказках, по мановению кивка
Вообще же, ночь сделалась волшебна сама по себе, минуя несуществующие, надуманные от нечего делать излишества.
Блёстки звёзд, сдерживающих буйство ея причёски, мерцали, переливаясь неспешно. Так в хрустальном стакане покачивается и исходит блеском родниковая вода, — покуда донесёшь, дабы отпить, сто раз ответишь тем же в такт сиянию её улыбки.
Но что про ночь, — сколь не пытаешься сопроводить её тайно к тому, для кого она всякий раз нарядна, всё одно уснёшь, а коли нет, рассвет повсегда на страже чести своей подружки, — слепит взгляд супротив, ей вослед, не даёт прознать лишнего: леший там был или молодец добрый. За собой услеживай, себе надзор чини, упрекай, коли надобно, хвали, коль некому больше сблизи иль с далёка.
Раннее утро, как бы ни было оно после пестро, — бледно и неубранно. Полное бранных беззлобных речей, зевает широко и бесстыдно, бредёт по дороге к полудню, спотыкаясь о вмёрзшие в путь неглубокие торопливые ночные следы. На дне же сугробов лежат припрятаны иные печати сумеречных визитёров. Те лишены какой-либо поспешности, вдумчивые, они вальяжны от степенности, но не от небрежного снисхождения ко всему округ. От зари до заката всё на виду.
Не от того ли сумрак кажется наряднее дня, что проворно скрывая изъяны и несовершенства, умеет пустить звёздною пылью в глаза? Ну, даже если и так? Что мешает эдак-то самим, отчего затянут недосуг, кроме как из-за неистребимой склонности к праздности долее назначенного для веселия часа.
Печаль
Мечет бисер перед округой снегопад.
Растянутая подпруга пурги не даёт ей ступать ровно. Метёт хвостом, кружит на месте в вихре дикой пляски, обдирая бока о занозистые валуны чищенного снега у дороги.
В надежде на покой, отступает она в тень ночи, но и там бесчинствует не по своей воле, будто кто толкает её в спину. От бессилия принимается она рыдать, отчего заледенелые, обветренные щёки сугробов покрываются серыми веснушками капель воды.
И совсем скоро, под надзором удивлённого навыкате единого глаза луны, мороз принимается ломать о колено продрогшие на сквозном ветру сучья дерев, роняя с них сугробы, коим так сладко спалось вдали от ледяной мозаики земли. Поневоле искать им теперь приюта, и пряча холодные носы за пазуху пней, чихать негромко.
Стряхивая лишние звёзды с погон ночи, набирается важности рассвет. Филин, что молча грустит на пороге тесной каморки дупла, продрог до озноба, но не решается обидеть утро и лечь спать не дожидаясь того часу, покуда вовсе высвободится оно из влажных пелён сумерек, восстанет под руку с солнцем, воцарившись на ложе горизонта.
Свеча капает сладко на стол густым сиропом воска, а не дадут её пламени слизать остатки ночи, шикнут, дунут или боле того — погрозят обмусоленным пальцем, дабы не вздумала лакомиться засветло. И будто бы ей в укор набирает силы сытое гудение печи. Тепло вымещает прохладу так споро, что разомлев, сползает тихонько, поскользнувшись мокрой спиной о лопату снежок, да плачет от слабости, пусть недолго, но горько.