На исходе лета
Шрифт:
Это была тлетворная зараза, которая навсегда погрузила бы кротовий мир во мрак, превратив в зловонную клоаку, откуда навсегда исчез бы свет любви и веры. Это была тьма, в которую не проникал свет Камня. Она явилась на землю в виде крота. Это был материализованный Звук Устрашения.
Именно таким злом был Люцерн.
Нам повезло, так как у нас есть записи Терца, сделанные в те времена. Изо дня в день он скрупулезно записывал все решения и действия нового правителя Верна, которого часто называли «Господин», хотя он еще не вступил в должность. Но фактически он уже был Господином.
Как мы
Руну и в голову не приходило, что он погибнет от когтей Хенбейн. Скорее всего он просто хотел выбрать лучшего из ее малышей и, самолично воспитав, осуществить свою навязчивую идею и утолить тщеславие. Рун надеялся, что у него хватит времени, чтобы направить своего избранника на путь, ведущий к власти. Он не мог предугадать свой конец, но строил планы, чтобы не уйти преждевременно. Терц призван был осуществить эти планы.
Когда Рун нашел Терца и наделил его почти неограниченной властью, то продемонстрировал тем самым свою гениальность. У него был редкий дар открывать и приручать тех, кого можно было использовать для своих целей, а это нелегко для любого предводителя кротов, творит ли он добро или зло. Блистательный подданный должен отдать всего себя, свой ум и энергию и пожертвовать всем для высшей цели своего хозяина.
Чарлок, мать Хенбейн, сумела воспитать дочь таким образом, чтобы она стала всесильной и подчинялась только своему отцу Руну; Уид умел шпионить за Хенбейн и в то же время быть ей преданным; Рекин, этот великий ум, направлявший действия ее армии, умел не поддаваться чарам Хенбейн, одновременно помогая ей держать в узде гвардейцев, которые нужны были ему самому.
Рун умел не только верно распознать силу кротов, но и почувствовать тот момент, когда они начинали слабеть. Тогда они теряли свою ценность в его глазах и он отбирал у них власть. Так, он устроил, что Рекин получил отставку. И так же безошибочно Рун рассчитал, когда следует отозвать Хенбейн обратно в Верн. А в Верне, по правде сказать, он намеренно допустил ее союз с Триффаном. Считал ли он, что их семье не помешает свежая кровь? Или инстинктивно понимал, какой сокрушительный крах потерпит могущество Камня, если крот, который возглавит последнюю атаку Слова на Камень, будет потомком великого Триффана из Данктона, самой благородной из Семи Древних Систем?
Из записок Терца мы знаем, что Рун действительно намеревался выбрать одного из детенышей Хенбейн и сделать его Господином.
Хотя Рун умер, когда дети Хенбейн еще не успели вырасти, он так удачно назначил Терца Двенадцатым Хранителем, что план его попал в умелые и безжалостные лапы. Даже когда Хенбейн избавилась от отца, убив его, она, сама того не ведая, поддалась Терцу — то есть самому Руну. Слово могло торжествовать в тот день, когда с ней остался один Люцерн. Терц, который так набил лапу в искусстве убеждать, даже улыбался при мысли о том, как легко можно управлять Люцерном и растлевать его, подчиняя влиянию Слова.
Но должно быть, еще больше радовался он удиви-, тельному уму и амбициям Люцерна, находя в них подтверждение мудрости и божественности Слова, а также самого Руна.
Божественность? Руна? Да, именно
Такова была цель Руна, и таков был единственный смысл жизни Терца. Поэтому он нашел в Люцерне идеальную кандидатуру для достижения посмертных амбиций Руна, а Люцерн в Терце — идеальную кандидатуру для достижения собственных целей. Таков был союз, заключенный во мраке, и, чтобы разорвать его и спасти кротовий мир, необходимы были незаурядный крот и необычные обстоятельства.
Зная это (а также догадываясь, что планы Терца этим не ограничивались), мы ничуть не удивимся тому, с какой скоростью и безжалостностью Люцерн с Терцем утвердили свою власть в Верне.
Трое Хранителей выступили против Люцерна (если бы они так не сделали, Люцерн потребовал бы этого, ибо ему нужно было как можно скорее продемонстрировать свою беспощадность во имя Слова и запугать тех, кто был с ним не согласен!).
Люцерн не стал пачкать свои когти кровью этих троих, а просто дал знать через Терца, что Слову не угодно, чтобы подобные кроты оставались в живых.
Никто также не видел, чтобы убивал Терц, хотя его упоение при виде крови и его садизм со временем стали известны и, наводя ужас, способствовали кампании во имя Руна.
Но нашлись другие. Двум кротам Люцерн и Терц доверяли всецело: это были Клаудер и Мэллис. Оба с самого начала играли особые роли, и значение их возрастало вместе с расширением власти Люцерна. Клаудер стал для Люцерна тем, чем был Рекин для Хенбейн: участником кампании, командующим войском, главным стратегом, вторым лицом в армии.
Но Мэллис… Во всей истории Верна невозможно найти ничего подобного той роли, которую она играла. Были супруги Господина; были Хранители-кротихи; сама Хенбейн была элдрен сидимов. Но никогда еще все эти три функции не совмещались в одной кротихе, ответственной за то, что можно назвать осуществлением темной изнанки политики Люцерна.
Именно холодная и расчетливая Мэллис с самого начала возложила на себя выполнение приказов Люцерна, касающихся ликвидации. Она стала его шпионом. Ее узкие глаза высматривали для него, ее темный вездесущий нос вынюхивал, не угрожает ли какой-нибудь крот ее Господину. И этого опального ждала смерть.
Своими собственными когтями Мэллис убила первые жертвы — трех Хранителей. Однако довольно скоро она обнаружила, как приятно развращать других, чтобы они тоже убивали. И тогда ее злой гений нашел других шпионов и убийц во имя Слова, и она создала такую смертельную паутину, какой не знала история кротовьего мира. Как заразная чума распространяется по всему телу крота, впервые появившись в виде крошечного пятнышка, так и убийства, начавшиеся сразу после Середины Лета и побега Хенбейн, охватывали все большие участки кротовьего мира, пока он не захлебнулся в кровавой оргии, посвященной великому Слову.