На подлодке золотой...
Шрифт:
— Почему? — напряженно поинтересовался Роман. — Критические дни? — И повернулся к Бошору. — Башка болит, спасу нет! Давление, наверное.
— Вылечим. — Бошор полез в кейс. — Сейчас чайку заварим, голова будет лучше швейцарских часов работать.
Саша, не отрываясь от рисования, включила электрочайник. Бошор насыпал из кожаной коробочки желтый грубый чай в чашку, прикрыл блюдцем.
Раздался вежливый стук, и дверь открылась. Вошел тот самый старик к с бледной лысиной и унылым носом, сейчас он был в шляпе с обвисшими нолями. Это он
— Деточка, — тяжело дыша, сказал старик Саше, — я вас умственно целую. Должен вас предупредить, я не поеду в Египет. Вы кого-нибудь вместо меня...
— А что случилось, Лазарь Иудович? — встрепенулась Саша.
— Деточка... видите ли, дело в том, что я по этически-моральным соображениям не хочу никуда отправляться под руководством Юрия Владимировича, тем более тропой Моисея. Хотя, как вы знаете, мне это очень нужно для работы... Я вас целую, — повторил он и, поклонившись, удалился.
— Кто это? — спросил Бошор.
— Раритетный дед, — улыбнулся Роман. — Мой друган. У него в застой книжку из плана выкинули. Он пришел к директору. Достал пистолет. С войны привез. Не издашь, говорит, застрелю. У директора понос буквально. Книжку в план своей рукой вписал. Книга вышла. Вот такой дед. Отчество даже во время жидобоя не менял. Раз Иудович, значит, Иудович... Слушай, Бошор, — Роман с удивлением посмотрел в чашку. — Чем ты меня напоил? Башка-то прошла.
Бошор лишь усмехнулся, а Синяк смекнул: маковая соломка, не иначе, и пальцем незаметно погрозил поэту.
— В лечебных целях, — еще раз улыбнулся тот.
— Поехали с нами, — сказал ему Синяк. — Едем к Жирному. Погуляем, отдохнем...
— Посуралим, — подмигнул Бошору Роман.
— В другой раз посуралим, — Бошор, склонив голову, прижал правую руку к сердцу. — Самолет.
— Бошор, прошу как брата, — торжественно на восточный лад произнес Роман. — Поосторожнее, не валяй дурака. А то помрешь ненароком.
— Башку отрубят, кинут в вагон с углем, и будешь кататься по всему Советскому Союзу, — добавил Синяк.
Бошор взглянул на часы, болтавшиеся на его тонком смуглом запястье, и неожиданно как-то очень по-русски потянулся и зевнул.
— Когда ко мне смерть придет, меня дома не будет.
6
“Мерседес”, чуть не обдирая бока, выбрался из узкого дворика КСП и покатил вверх по бульварам мимо памятника Крупской с развевающимся против ветра каменным подолом.
Саша сидела впереди, а Роман переживал неудачу с собранием сзади. Не в полный мах, как полчаса назад, но переживал.
— Не вздыхай, Жирный, — Синяк взглянул на него в зеркало заднего вида. — Башка не болит, значит, порядок. А вообще, Жирный, тебе лучше всего цианистого кала в другой раз принять. Раз — и нет проблем. А желаешь, мы тебе негритяночку спроворим для утешения?
Роман не слушал.
Синяк внимательно обозрел его, обернувшись.
— Не помрешь. Глаза горят, мозги фосфоресцируют...
Саша думала о своем. Видел ли Суров, что она поехала с ними? Выключила ли масляный радиатор? Как вести себя с Юрой теперь, после появления в ее жизни этого чокнутого бандита, который, похоже, в нее влюбился? Да и ей он почему-то нравится... Хотя у него, наверное, девок пол-Москвы. Знал бы он, что ей сороковник скоро... А впрочем, зачем ему это так уж знать... Дала ему понять — у них с Юрой что-то было... Подробности Синяка не интересуют. За это он ей и понравился, что нет в нем бабского любопытства.
— А? — встрепенулась она. — Ты что-то спросил?
— Значит, не против, — уверенно подытожил Синяк, сворачивая на Тверскую.
За “Елисеевским” собралась толпа. Телеоператоры настраивали кинокамеры на окна второго этажа гостиницы “Центральная”. Подъезд был оцеплен милицией, широко забран флажками. Движение в этом месте Тверской ослабело, “мерседес” еле тащился.
— Чего там? — поинтересовался Синяк у милиционера, приспустив стекло.
— Ехай, — огрызнулся тот.
Синяк остановился.
— Ты слышь, меня в Думе ждут, — солидно заявил он, — доклад на подкомиссии комитета прав человека и помилования...
Милиционер на всякий случай помягчал:
— Террорист ребенка захватил, бомбой грозит.
— Денег дали? — с умным видом поинтересовался Синяк.
— Думают.
— К-козлы! — с удовольствием сказал Синяк и проехал медленное место.
Из Государственной думы выходили ухоженные озабоченные мужики с понурыми физиономиями и рассаживались по черным машинам, исподволь кидая как бы незаинтересованные взгляды на девушек в коротких юбках, кучкующихся на зябком ветру у гостиницы “Москва”.
Синяк снова приоткрыл окно и заорал наружу дурным голосом:
— Слышь, козлы-ы!.. Хочется, а низ-зя-я! По домам, пацаны!.. И — на ручную дрезину!.. Забесплатно! На хохряк!..
И дополнил текст красноречивым жестом. Саша передернула плечами.
— Закрой окно. Холодно.
За негритянкой для Романа Синяк поехал проторенным маршрутам. К паперти Музея Ленина, где их класс принимали в пионеры. Синяка тогда за хулиганство в пионеры не взяли, и он плакал.
Синяк причалил к священному месту, хряснул ручником и вылез из машины. К нему подъехал на коляске инвалид в камуфляже. На груди у него висела табличка: “Люди добрые, помогите...”.
— Дай на протез, — хрипло сказал он Синяку, не разжимая рта с воткнутой сигаретой.
— Не дам, — строго сказал Синяк. — Ты цыганам отдашь, они вашу масть держат.
— Согласен, — понуро кивнул инвалид, взялся за отполированные ободья красными распухшими руками и тихо покатил прочь.
— Стой, афган! — крикнул ему вслед Синяк, догнал и сунул двадцать тысяч. — Заначь поглубже.
Тут из мрака глубокого подъезда выскочила, как подпружиненная, мелкая бесполая блошка, серенькая, в брючках, задрипанная, заморенная.