На сем стою
Шрифт:
Экономика
В экономической сфере взгляды Лютера были, в определенном смысле, столь же консервативными, как в богословии. И там, и там он призывал Церковь к нововведениям, побуждая своих современников вернуться к Новому Завету и раннему средневековью. После нашествия варваров новая Европа была аграрной, и Церковь наделяла высочайшими достоинствами прежде всего земледелие, затем следовали ремесла и уж потом торговля. Такова была и шкала ценностей Лютера. Он неодобрительно относился к переменам, произведенным крестоносцами, которые вновь сделали Средиземное море открытым для христианских торговцев, дав таким образом мощнейший стимул развитию коммерции. Изменившаяся ситуация в значительной степени изменила и условия займа под проценты. Когда в раннем средневековье занимали в голодные годы еду, то всякое возмещение, превышающее потребленные продукты, представлялось вымогательством. Иначе обстояло дело в коммерческом предприятии, нацеленном на получение прибыли. Св. Фома понимал это и установил, что кредитор должен соучаствовать и в доходах - при условии, что он будет делить и убытки. Договор о совместном
Лютер же, напротив, был сторонником докапиталистической экономики. Наглядный пример того, насколько аграрным было его мышление, дает карикатура на первой странице его трактата о ростовщичестве, на которой изображен крестьянин, возвращающий не только гуся, которого он занимал, но также и яйца. Свою позицию Лютер обосновывал изложенным во Второзаконии запретом ростовщичества, а также теорией Аристотеля о непродуктивности денег. Один гульден, говорил Лютер, не может произвести другой. Единственным способом зарабатывания денег является труд. Монашеская праздность отвратительна. Если бы Адам не впал в грех, он до сих пор трудился бы, обрабатывая землю и охотясь. Нищенство следует запретить. Общество должно поддерживать тех, кто не способен прокормить себя, остальные же должны трудиться. Есть единственное исключение. Располагающие средствами пожилые люди могут давать в долг, но их доход не должен превышать пяти процентов или менее, этого, в зависимости от успеха предприятия. То есть Лютер восстановил договор о взаимном риске. Все остальные займы, с его точки зрения, должны были осуществляться на благотворительной основе. Не приемля францисканского обета нищеты, Лютер сам был францисканцем в расточительности своего дара.
Лютеру явно был чужд дух капитализма, и он наивно объяснял рост цен ненасытной алчностью капиталистов. В то же время, сам того не подозревая, он вносил свою лепту в развитие тех тенденций, которые считал предосудительными. Упразднение монашества и экспроприация церковного имущества, порицание нищеты, которую он считал грехом или, по крайней мере, несчастьем, если не позором, возвышение роли труда как подражания Богу - все это, несомненно, способствовало утверждению духа экономического предпринимательства.
Политика
Говоря об отношении Лютера к государству, следует помнить, что он никогда не проявлял особого интереса к политике. Возникали конкретные ситуации, которые требовали от него немедленной реакции. Император Карл запретил его перевод Нового Завета - нетерпимо! Курфюрст Фридрих защитил его лично и его дело - приемлемо! Папство свергало правителей-еретиков - узурпация! Церковь подталкивала к крестовым походам - мерзость! Сектанты отвергали всякое правительство - сам дьявол! Формулируя свою теорию правительства, Лютер, как и в богословии, опирался на Павла и Августина.
Отправной точкой для всего христианского политического мышления была 13-я глава Послания к Римлянам, наставлявшая повиноваться высшим властям, поскольку они от Бога. Делающие же зло пусть остерегаются, ибо начальствующие, будучи слугами Божьими, не напрасно носят меч и могут обрушить свой гнев на творящих зло. Лютер совершенно ясно говорил о том, что принуждение не может быть упразднено, поскольку общество никогда не сумеет стать совершенно христианским.
"Мир и массы есть и всегда будут нехристианскими, хотя они крещены и называют себя христианами. Следовательно, человек, который дерзнет управлять всем обществом или миром с Евангелием в руках, уподобится пастуху, которому надобно собрать в одно стадо волков, львов, орлов и овец. Овцы не нарушают покоя, но их хватит ненадолго. Невозможно править миром с помощью четок".
Упоминаемый Лютером меч означал для него использование ограничений для сохранения мира как внутри государства, так и вне его. Политическая власть в его время не отделяла себя от военной, поэтому солдат выполнял две функции.
Используя меч, правитель и его люди выступали в роли орудия Божьего. "Сидящие в городской управе восседают на месте Бога, и суд их подобен тому, как если бы Бог судил с небес". "Если император призывает меня, - сказал Лютер, получив приглашение прибыть в Вормс, - значит, меня призывает Бог". Казалось бы, в свете этого не возникает вопроса о том, что исполнять функции гражданской власти может лишь христианин, но это вовсе не обязательно, поскольку Бог может использовать в качестве Своего орудия и самого последнего грешника, как, например. Он использовал ассирийцев в роли жезла Своего гнева. В любом случае принадлежность к христианству вовсе не обязательна для разумного политического управления, поскольку политика относится к сфере природы. В Лютере соединялись отрицание способности человека к совершенствованию и здравая вера в исходное человеческое благородство. Несомненно, что, если снять с людей все ограничения, они пожрут друг друга, подобно рыбам; но столь же несомненно, что светом разума все люди понимают недозволенность убийства, воровства и прелюбодеяния. Разумность классового неравенства в обществе также представлялась Лютеру несомненной. "Мне не требуется помощь Святого Духа
Но если при таких условиях нехристианин может прекрасно управлять государством, зачем вообще христианину быть государственным деятелем? И если государство установлено Богом вследствие греха, то отчего не позволить грешникам управлять им, а святые смогут принять монашеский устав, отказавшись вообще от применения меча? Отвечая на эти вопросы, Лютер утверждал, что если дело касается самого христианина, то он должен смириться с ограблением, но у него нет такого права, если речь идет о его ближнем. Лютер как бы говорит, что нравственный кодекс христианского общества должен быть ориентирован на самых слабых его членов. Христианин, который отказался бы защищать самого себя, должен обеспечить правосудие другим. Если христианин воздерживается от этого, то государство может оказаться недостаточно сильным для того, чтобы обеспечить необходимую защиту. В таком случае христианин принимает и поддерживает власть меча - не для себя, но из любви к ближнему.
Не использует ли он в таком случае двойные стандарты нравственности? Лютера обвиняли в том, что он ограничивает применение христианской этики личной жизнью, отдавая государство во власть дьявола. Это полное непонимание его позиции. Лютер проводил разграничение не между личным и общественным, но между индивидуальным и корпоративным. Суть дела заключается в том, что если на человеке лежит ответственность за жену, ребенка, учеников, прихожан и подданных, он не может пребывать в такой же счастливой беспечности, как если бы дело касалось лишь его одного. Он не имеет права отказываться от прав, если это права других людей. Разграничительная линия пролегает между государством и всеми другими институтами, поскольку Лютер помещал семью в ту же категорию, что и государство, наделяя отца правами мирового судьи и обязывая его проявлять суровость, сколь различны ни были бы применяемые методы. Можно сказать, что Лютер призывал к буквальному соблюдению принципов Нагорной проповеди в личных отношениях. Он не наделял индивидуума правом защищать себя. Возможно, что поистине бескорыстный человек может сделать это каким-то чудом, но такой путь весьма опасен. Далее следует уяснить себе, что предложенная Лютером шкала не исчерпывается различием между индивидуальным и корпоративным. Церковнослужитель также не имеет права использовать меч ни ради себя, ни ради другого человека, поскольку у него иные обязанности. Городской управитель использует меч, отец использует кулак, служитель использует язык. Иными словами, существуют различные кодексы поведения в зависимости от призваний. Лютер использовал, упростив, взгляды св. Августина, который в своей этике войны различал четыре категории: в одну из них входит правитель, который определяет справедливость дела и объявляет войну; в другую - отдельный гражданин, который обнажает меч лишь по повелению правителя; третью категорию составляет священнослужитель, который воздерживается от использования меча, поскольку служит у алтаря; четвертая категория - монах, который воздерживается от меча, поскольку его жизнь строится в соответствии с идеалами совершенства. Лютер использовал эти категории, исключив из них монаха.
Но все эти кодексы должны иметь единую основу. Таким объединяющим фактором является христианская любовь. Именно в этом смысле положения Нагорной проповеди применимы ко всем явлениям, даже к войне, поскольку убийство физическое в глазах Августина и Лютера нельзя воспринимать как несовместимое с любовью. Убийства и грабежи во время войны следует уподоблять ампутации члена, совершаемой ради спасения жизни. Поскольку использование меча необходимо для поддержания мира, войну следует рассматривать как меньшее бедствие, предназначенное предотвратить большее. Но далее Лютер перекладывает проблему с управителя на Бога.
"Когда управитель осуждает на смерть человека, который не принес ему никакого вреда, он не враг его. Он делает это по повелению Божьему. В сердце человека не должно быть места гневу или горечи, поскольку здесь действуют лишь гнев и меч Божьи. Также и в войне, где, обороняясь, необходимо рубить, колоть и сжигать, мы видим один лишь гнев и мщение, но исходят они не из сердца человеческого, но по суду и повелению Божьему".
Таким образом, перед Лютером стояла в конечном счете богословская проблема. Он верил в то, что Бог погубил род человеческий во время потопа, что Он уничтожил огнем Содом, что Он стирал с лица земли страны, народы и империи. Поведение Бога заставляет считать Его всемогущим и вселяющим страх. Но Он - сокрытый Бог, и вера предполагает, что в конечном счете Его жестокость оборачивается милостью. "Посему гражданский меч из великой милости должен быть безжалостным, и во имя благости он должен нести гнев и суровость". Дуализм лежит не в какой-либо из внешних сфер, но в сердце Бога и человека. Поэтому деятельность управителя неизбежно должна преисполнить его скорбью. "Благочестивого управителя печалит осуждение виновных, а смерть, которую обрушивает на них правосудие, приносит ему истинную .скорбь". "Палач скажет: "Боже мой, я убиваю человека не по своему желанию, ибо в Твоих глазах я ничем не лучше его"".