На зоне
Шрифт:
Федя Лупатый был прав: ни один из уважающих себя зеков не смел опуститься на пол. Только чушпаны, способные портами собирать дерьмо, без всякой брезгливости селились во всех самых грязных углах. Коренной же обитатель тюрьмы любит чистоту и всегда умудряется выглядеть среди многочисленных обитателей тюрьмы как топ-модель в городской толпе.
Надзиратели, послушав базар зеков, наконец заволокли новичка на середину камеры и, не особо церемонясь, бросили на пол. Голова его глухо стукнулась о цемент.
– Живой? – усомнился
– А что с ним будет? – делово отозвался Помидор, который не любил особенно блатных. – Мы ведь его почти любовно положили.
Вертухаи коротко рассмеялись и затопали прочь из камеры. Тяжело звякнула дверь. И хата мгновенно превратилась в тесный неуютный склеп. Взгляды сокамерников были обращены на лежащего.
Варяг глухо застонал.
Помидор повернул ключ на два оборота. Секция, отделяющая одну часть тюремного коридора от другой, была закрыта, и теперь металлическую решетку можно было протаранить разве что самосвалом.
– Может, мы зря так? – усомнился молодой.
– А тебе-то что, Прохоров? Детей с ним крестить, что ли?
– Все-таки вроде приличный... нехорошо, на шконку бы его определить. Приличный же мужик вроде?
– Вроде, вроде... А ты Беспалого приказ не слышал? Не наша это забота, – веско возразил Помидор. – Наше дело зеков стеречь, чтоб никто из них из тюрьмы не убег. А там, в камерах, они пускай между собой сами разбираются. Ты думаешь, этот красавчик случайно попал в эту камеру?
– А разве нет?
– Эх, чудак. Да за нас давно уже все Беспалый решил, – ткнул Помидор пальцем вверх. – Ты же знаешь, эта камера славится как непутевая. Вот его и определили на воспитание. Ладно, забудь об этом, у нас с тобой имеется куча других дел.
И Помидор, тряся огромной связкой ключей, затопал в кабинет начальника докладывать о выполнении приказа.
Голоса. Голоса. Точно жуки жужжат в теплый летний день. Лица. Ужасные, грязные, чумазые лица. Щербатые ухмылки. Небритые щеки. Всклокоченные волосы. Вонь...
Я должен отогнать это наваждение, подумал он. Я должен. И тут впервые за все эти томительные мучительные дни беспамятства к нему на миг вернулось ясное сознание. Я же Варяг. Где я? Я в тюрьме... А это кто? Он огляделся по сторонам. Это зеки. Я в камере с простыми зеками...
– Глядите-кась, зенки открыл, – почти восторженно объявил Федя Лупатый. – Могу поспорить на пачку чая, что до шконки он не доползет. Не та у него кишка, чтобы надрываться.
– Это ты зря, посмотри, как он вылупился, – принял вызов Миша Питерский. – Такие ребята способны ползти на карачках от Мурманска до Владивостока.
Жильцам камеры был известен затянувшийся спор между Федей Лупатым и Мишкой Питерским. Если один из них присаживался, то другой непременно вставал, если один говорил, что нащупал что-то мягкое, то другой утверждал, что это колючее.
Веселый был между ними всегда чем-то вроде третейского судьи. Как блатной, он имел четкие принципы, которые позволяли ему быть главнокомандующим на тюремном поле. Часто от его слова, как пахана, зависела судьба того или иного зека. Вот и сейчас он держал в своих руках жизнь новенького, а спорщики обращались к нему за советом.
– Хорошо, договорились, – шумел Мишка Питерский, – пускай Веселый нас рассудит. Если за десять минут этот хер не поднимется, значит, с меня пачка чая.
Остальные зеки, обрадованные новому развлечению, зашевелились. Ставки сделаны, представление начиналось.
– Смотри, как глазами ворочает!
– Место выбирает, куда выползти.
– А может, его к параше подтолкнуть?
– Верхом на сральнике он будет смотреться клево.
– Смотри, смотри, пополз! По-пластунски чешет, чертяка! – радовался Мишка Питерский. – Ну, шевели, шевели копытами! Ползи, жучара!
– Не, не доползет! Сукой будет! Эй, братва, сейчас мы с вами чифирчиком побалуемся.
Но Варяг, с минуту отдышавшись, приподнялся: сначала он оперся на ладони, потом встал на четвереньки и, медленно разогнувшись, встал в полный рост.
– Смотри-ка, братва, а он мужик из крепких.
– Да просто этот чертяка жить хочет, – зашумели из дальнего угла.
– Да какой он чертяка?
– Чертяка, точно чертяка. Вон для него унитаз родней, чем матушка.
– Не, братва, он из крутых. Смотри, смотри, как чешет, ну будто фраер по Бродвею.
– Где я? – негромко произнес Варяг голосом, скорее похожим на стон из свежеприсыпанной могилы.
– На курорте, мать твою! – расхохотался Федя Лупатый.
Его остроту оценили, и камеру тряхнуло от громкого смеха.
Варяг сделал неверный шаг. Руки у него были расставлены в стороны – чем не слепец, потерявший поводыря.
– А может, его пинком подогнать? – поинтересовался Виталька Гроб, получивший кликуху за «мокрые» подвиги. Он слыл беспредельщиком, и сокамерники держались с ним настороже – трудно было предположить, что в следующую минуту может выкинуть этот отмороженный.