Набат
Шрифт:
Ханна лгала: она не была знакома с Симонталем и сейчас пошла на эту примитивную хитрость, чтоб обезопасить себя от Савича здесь, в Польше, заставить его хорошо подумать, прежде чем что-то предпринять против нее. Она из принципа отдавала предпочтение примитиву, считая его наиболее надежным. Казалось, ход был верный, и Савич в первый момент подумал, что Ханна послана Штейнманом следить за ним. Но такая догадка требовала каких-то ответных действий, и он не находил ничего другого, как решения сообщить о Ханне Табаровичу.
Они оба жили в гостинице "Бристоль".
– Заглядывайте в мою келью. Вместе поскучаем. Или повеселимся.
Рука ее была влажная, липкая. На пухлых крашеных губах играла сладострастная улыбка, и томные агатовые глаза обещали что-то таинственное, искушающе притягательное.
– Скучать будем днем, на конгрессе, - мягко и устало сказал Савич.
– Значит, остается второе, - зазывающе сказала Ханна, и в тоне, каким она говорила, и во взгляде были одновременно просьба и настойчивость.
Савич галантно раскланялся, не проронив больше ни слова. И не потому, что он еще не решил для себя, навестит ли он Ханну. Это было в его манере - не говорить ни "да", ни "нет", чтобы заранее себя не связывать словом.
В вестибюле гостиницы она встретилась с Савичем. Похоже, он подкарауливал ее. Яркий румянец веселым блеском играл на его моложавом лице, а взгляд был теплый и немножко виновато-смущенный. "Чувствует неловкость за вчерашнее", - решила Ханна и, подавая ему руку, сказала просто и великодушно:
– Рада вас видеть, пан Милош. Я вас простила.
– А разве я в чем-то провинился перед вами?
– схватив ее лукавым взглядом, тихо и медленно отозвался Савич, делая недоуменное лицо.
– Вы обещали вместе провести остаток вчерашнего вечера.
– Прошу прощения - не мог… Ко мне зашли друзья, - поспешно и убедительно солгал Савич.
– Но мы можем это сделать сегодня, если пани Эмилия не возражает.
Он преднамеренно сделал ударение на слове Эмилия, и Ханне это понравилось: она приняла как знак дружеского расположения.
– Я только что из Вроцлава. Устала. Но это ничего. Что сегодня было на конгрессе? Что-нибудь интересное?
– и, не дав ему ответить, сказала: - Заходите ко мне через часок, расскажете.
– Непременно зайду, - пообещал Савич.
В номере Ханны Савича ждала все та же нераспечатанная бутылка "Наполеона", и томная, приторно надушенная хозяйка в халате и домашних туфлях не мешкая пригласила гостя сразу к столу, сказав при этом:
– Я устала и продрогла от совершенно ненужной и неинтересной поездки. Не могу согреться. Попробуем прибегнуть к этому средству.
– И, улыбчиво кивнув на коньяк, приказала: - Открывайте и ухаживайте за мной.
– С превеликим удовольствием, - учтиво сказал Савич, наливая коньяк в стаканы, и, подмигнув, прибавил: - Средство испытанное.
Он подал Ханне стакан, пристально и в упор глядя в ее
Ханна поставила на стол пустой стакан и потянулась рукой к вазе с фруктами. Савич обратил внимание на ее пальцы с длинными острыми ногтями, окрашенными в цвет свежей крови. В них было что-то хищное, напоминающее когти большой птицы, которую в детстве он видел в зоопарке за кровавой трапезой.
Взяв грушу, Ханна села на кровать и, указав глазами на маленькое, единственное в этой комнате кресло, предложила гостю садиться. Савич молча сел, не сводя с хозяйки многозначительного взгляда, в котором были пытливость, настойчивость, любопытство и сомнение. Его привлекал ее большой чувственный рот с трепетными влажными губами, он выдавал напоказ страстную натуру.
– А теперь откройтесь, кто вы?
– начала Ханна, сверля Савича жарким вкрадчивым взглядом. Слегка усталые шаловливые глаза ее горели огнем неутоленных желаний, а губы постоянно складывались в привычную улыбку.
– Имя мое вам известно, и с шефом моим, доктором Симонталем, вы знакомы, - уклончиво, но вежливо отозвался Савич.
– Я не об этом. Все же где мы с вами встречались?
Савич приложил два пальца к губам и недвусмысленно обшарил комнату предупреждающим взглядом, который говорил: "Осторожно, нас могут подслушивать". Включил радио, - передавали музыку, - и вслух сказал наигранно:
– Конечно же, в лесу. В Венском лесу.
Ханна встала с кровати, вырвала из блокнота чистый листок и написала: "Вы друг или недруг?" Савич следил за ее пером, и не успела она поставить вопросительный знак, быстро подчеркнул слово "друг". А вслух произнес:
– Что еще могу сказать о себе? Родился в Польше. Сражался с фашистами в партизанском отряде "Пуля", которым командовал Ян Русский… Тяжелые бои за Топольницу, Езерский лес, Диабельские болота, знаменитый доктор Захариадис, у которого я был ассистентом. Впрочем, обо всем этом довольно красочно написал француз Эдмон Дюкан в своем "Польском дневнике".
Это был исчерпывающий ответ на ее вопрос, - теперь Ханна знала, что встречались они в отряде "Пуля" и Саввичу известно о ее прошлом. Но Савич, чтобы не оставлять никаких сомнений насчет своей осведомленности, спросил:
– Вам не приходилось читать "Польский дневник" Эдмона Дюкана?
Вместо ответа Ханна подала Савичу газету, купленную в Венском аэропорту, сказала небрежно:
– Здесь статья вашего Дюкана.
– Моего? Он совсем не мой, и у меня с этим французом нет ничего общего.