Набат

Шевцов Иван Михайлович

–  В жизни нет ничего невозможного, пан Адам. У каждого человека есть свои слабости. Нужно только суметь ими воспользоваться. Сначала найти их, а затем воспользоваться. Есть эти слабости и у доктора Валярчука. Слабость к деньгам, к спиртному, к женщинам, к славе, наконец. Вам лучше знать. Совсем необязательно вам лично вербовать доктора. Это может сделать наш человек, но с вашей помощью. Вы должны организовать и дать нам компрометирующий материал, достаточно серьезный, грубо говоря, для шантажа.

Глава девятая

Тихон Морозов заканчивал смену благополучно, - план дневной выручки выполнен,

день был напряженный чрезвычайно - ни холостых пробегов, ни лишних простоев и никаких замечаний, не говоря уже о ЧП. Хотя плюнь, Тихон, трижды через левое плечо, потому что впереди у тебя еще больше часа, и кто знает, что может случиться за этот час езды по Москве; даже в самые последние минуты, когда ты будешь подъезжать к таксомоторному парку, в тебя может врезаться какой-нибудь самосвал или пьяный пешеход бросится на радиатор твоей машины. Всякое может случиться в огромном городе. Тихон знает, что редко случаются дни в их таксомоторном парке без ЧП. То наезды на пешехода, где в большинстве случаев виноваты сами пешеходы, то серьезные аварии при столкновении с другими автомашинами или столбами уличного освещения, то более мелкие происшествия, такие, как обсчет пассажира, грубость, отказ везти на короткое расстояние. Тихона Морозова от всего этого, как говорится, бог миловал. Фотография его вот уже второй год висит на доске Почета, а вчера на профсоюзном собрании парка имя его упоминалось в докладе как примерного водителя. Морозов чувствовал себя неловко, когда его хвалили. Скромный до застенчивости, он не любил выделяться в коллективе, почему-то всегда чувствуя себя при этом словно бы в чем-то виноватым перед товарищами. Работает без ЧП, выполняет план, не имеет никаких нарушений дисциплины и порядка, не получал замечаний от начальства. Ну и что ж тут особенного? Так может и должен каждый. Работать на совесть - это совсем не трудно, и никаких тут особых подвигов не требуется, кроме обычной сознательности, трудолюбия и честности. Так считает Тихон Морозов. Больше всего он ненавидит нечестных людей. Терпеть не может лжи и лицемерия. И пустозвонов не любит. Было таких в парке человек пять, - на каждом собрании они выступали по два, а то и по три раза по поводу, а чаще без всякого повода, чтоб только "себя показать", блеснуть "красноречием" из набора нелепых фраз и мудреных слов, значения которых они сами не понимали.

С полчаса, а может, и больше прошло в напряженных догадках, когда наконец появился этот человек. Невысокого роста, белобрысый, ладно сбитый в фигуре, с твердой крепкой рукой. Представился просто:

–  Слугарев Иван Николаевич.
– Взгляд внимательный, но дружеский, располагающий.

–  Присаживайтесь. Слушаю вас, Иван Николаевич, - весь сосредоточился Тихон, указав на стул. И сам сел напротив, ожидая первых слов и не в силах заглушить внутреннюю тревогу.

–  Ваши польские друзья шлют вам низкий поклон, - сказал Слугарев. "Значит, не с Дениской", - отлегло от сердца Тихона, но и особой радости не доставило: он догадался, что Слугарев из госбезопасности, и превратно истолковал цель его визита. Сказал с нескрываемым раздражением:

–  Сколько же можно? Я уже раз пять и писал и рассказывал. Думал, наконец все выяснили. Выходит, нет, не верят.
– Глухой голос его звучал дерзко и недружелюбно.

–  Так и не поверили?
– весело произнес Слугарев, догадываясь, о чем говорит Морозов, и стараясь смягчить его ожесточение.

–  Вашего брата тоже можно понять, - вздохнул Тихон печально.
– Попробуй верь человеку, когда среди нас еще столько подлецов. Сегодня со мной было такое, что на всю жизнь потерял веру в человека.

Слугарев полюбопытствовал, что за случай произошел сегодня с Морозовым, но Тихон уклонился от рассказа: неприятно было еще раз пережить эту мерзость. Да и зачем оно сотруднику госбезопасности, который пришел по другому делу. И он сказал:

–  Верят свидетелям

и документам. А нет этого - и веры нет.
– И, взглянув на Слугарева холодно, исподлобья, махнул рукой: - Что об этом зря толковать. Давайте лучше ближе к делу.

–  У вас есть свидетели, Тихон Кириллович, - мягко, доброжелательно сказал Слугарев и, достав из кармана пиджака фотографию Леокадии Кунцевич, протянул ее Морозову.
– Узнаете этого свидетеля?

–  Пани Кунцевич!..
– В глазах Тихона сразу сверкнула радужная вспышка и тут же погасла, уступив место молчаливой скорби.
– Что она? Жива? Давно это было, кажется, а по правде, и совсем недавно - каких-нибудь десять лет.

Слугареву казалось, что он рассматривает фотографию с теплым изумлением, что женщина - пани Кунцевич - небезразлична ему, и, конечно же, на Тихона нахлынули воспоминания и вызвали сложные чувства.

–  Жива она, здорова, - сказал Слугарев.
– Заведует ателье во Вроцлаве.

–  Да-а, мастерица она что надо, высшего класса.
– Ласковые глаза Тихона устремились в пространство.

Тогда Слугарев достал фотографию Ядзи, вернее, листовку с портретом Ядзи, за голову которой гестапо обещало тысячу марок и две коровы. Подал листовку Тихону со словами:

–  А вот еще один ваш свидетель. Узнаете?

Тихон дрожащей крепкой рукой взял листовку, встал, высокий, костистый, лобастый, и жадными горящими глазами впился в фотографию. Он с усилием напрягал память, воскрешая встречи и образы давно минувших дней. Наконец глаза его потеплели, лицо озарила мягкая ясная улыбка. Сказал тихо:

–  Помню, встречались. Всего один раз, и то случайно, у Леокадии. А она что, запомнила меня? Она жива?

–  Это моя жена. Вы знаете, кто командовал партизанским отрядом "Пуля"?

–  Как не знать. Ян Русский.

–  А вы знаете, кто скрывался под этим псевдонимом?

–  Говорят, кто-то из наших. Леокадия сказывала, что какой-то советский офицер. Настоящей фамилии его, конечно, она не знала.

–  Фамилия его - Иван Слугарев - ваш покорный слуга.

–  То есть?
– изумленный свет вспыхнул в глазах Тихона.
– Вы и есть тот самый Ян Русский?

–  А вы и есть тот самый легендарный мститель-одиночка, который в Беловире наводил ужас на фашистов?
– вместо ответа сказал Слугарев, улыбаясь застенчивой дружеской улыбкой. Лицо его сияло. Ему хотелось по-братски обнять Морозова, но какая-то натянутая робость и сомнения во взгляде, в жестах, в голосе Тихона сдерживали Слугарева. Он смотрел на Морозова восторженными глазами, а тот отвечал ему почтительным, задумчивым взглядом, в котором были и признательность, и что-то неопределившееся, нерешенное, - видно, он мучительно боролся с какими-то сомнениями и предчувствиями. И все же Морозов покорял Слугарева своим простодушием и добротой, в нем было что-то располагающее к откровенности. Даже не верилось, что этот тихий застенчивый человек мог совершать в одиночку такие подвиги, о которых ходила молва. Возможно, эта народная молва преувеличивала, желаемое выдавала за действительное, возможно, в Беловире действовало несколько таких одиночек и небольших групп, а все их дела приписывали одному.

Морозов продолжал рассматривать фотографии. Особенно его почему-то интересовала Ядзя.

–  Как сейчас вижу ее, - говорил он слегка дрожащим голосом.
– Красивая она была в ту ночь. Но запомнилась не потому, что красивая. По другой совсем причине. Когда увидела меня в форме немецкого офицера, растерялась. Глазенки горят: вижу в них и страх и решимость. На все девчонка готова. Того и гляди - пулю влепит. Я догадывался, что при ней должно быть оружие. Смотрю на нее так ласково, даю понять, что я не враг и худа ей не желаю и не сделаю. И Леокадия немножко смутилась. Я ушел тогда, а покоя долгое время на душе не было: а вдруг девчонка проговорится. Да что толковать, покоя вообще в тех условиях быть не могло, ты это должен понимать.